542 год по баровийскому календарю, Баровия.

Азалин решил сделать поместье своим домом на время своего пребывания в Баровии. Я воспринял это решение со смешанными чувствами. С одной стороны, поместье было местом скорби для меня, с другой — лучшего места для него я бы не нашел. Поместье находилось чуть больше чем в часе полета от замка Равенлофт, но для Азалина это была почти половина дня пути верхом по извилистым горным дорогам — и то, если погода была хорошей.
Мне нравилась эта диспропорция. Он был достаточно близко, чтобы я мог за ним наблюдать, но в то же время достаточно далеко, чтобы я мог чувствовать себя в относительной безопасности в замке. Я установил столько магических защитных барьеров, что даже если бы он попытался с помощью заклинания исчезнуть из одного места и появиться в другом, у него бы ничего не вышло.
За много лет до этого я создал вокруг замка невидимую буферную стену именно для того, чтобы помешать другим, менее могущественным магам, которые были на меня в обиде. Когда кто-то из них пытался проникнуть в замок, сила их заклинаний отражалась от буферной стены и отправляла их в другое место. Я слышал, что одному из них повезло, и он оказался в Крезке на дальней западной границе, другой приземлился в изолированном Иммоле. Третьему не повезло, и он оказался в пещере, где обитали мои горные волки. Я узнал об этом случайно, когда однажды воспользовался этой пещерой в качестве дневного убежища и обнаружил среди обглоданных костей остатки его изодранной одежды и характерные украшения. Мои четвероногие дети устроили настоящий пир в честь неожиданной добычи.
Но, несмотря на все это, я все равно чувствовал себя лишь в относительной безопасности. Азалин был не таким, как другие маги, с которыми мне доводилось сталкиваться. Совершенно из другого теста. Он был далеко, в поместье, но все же недостаточно далеко. Чтобы чувствовать себя в безопасности, мне нужно было вывезти его из Баровии.
Из-за трагедии в прошлом, поместье долго пользовалось дурной славой, и большинство местных жителей — за исключением одного идиота-наследника и трех его дружков-головорезов — обходили его стороной. Городской совет Береза никогда не одобрял строительство новых зданий в радиусе полутора километров от этой земли, поскольку горожане находили другие места более привлекательными. Я был рад этому, так как хотел, чтобы Азалин держался как можно дальше от жителей Баровии.
Указы, которые я неофициально передавал им через Зору Латос, производили впечатление, но я не знал, надолго ли его хватит. Из-за амбиций люди порой становятся неисправимыми глупцами. Рано или поздно кто-нибудь мог бы проверить мое терпение, и тогда я получил бы либо еще одно пополнение в моей кладовой («винный погребок» Страда — подземелье, где он держит узников и пьет их кровь — прим. переводчика), либо голову на пике — в зависимости от того, в каком расположении духа я был бы в тот момент. Кроме того, у меня могли возникнуть проблемы с политикой, в зависимости от того, насколько влиятельным был нарушитель. Мне оставалось только ждать и надеяться, что все сложится в мою пользу, как это обычно и происходило.
Разумеется, в доме требовался капитальный ремонт. Азалин ясно дал понять, что для того, чтобы найти для нас выход из положения, ему нужна хорошо оборудованная рабочая зона, или, как он ее называл, лаборатория. Это слово было мне незнакомо, но корень «labor» (труд) помог мне понять его значение.
Он не скрывал, что, по его мнению, мои покои в замке Равенлофт совершенно не подходили для этой цели. Если он хотел меня позлить, то у него ничего не вышло. Я всегда ожидал от него худшего, поэтому ему было трудно удивить меня такими мелочными придирками. Кроме того, я подозревал, что большая часть его критики была вызвана глубоко запрятанным чувством собственной неполноценности. Вероятно, он просто пытался самоутвердиться, придираясь по мелочам. Мне было неприятно это слушать, но если такова была цена моей свободы, то так тому и быть.
Единственное, к чему он не мог придраться, — это моя библиотека. За два столетия я собрал внушительную коллекцию книг по Искусству магии, о многих из которых он даже не слышал, поэтому поток его пренебрежительных замечаний иссяк, как только он вошел в комнату. Его молчание, пока он разглядывал ряды томов, было достаточной похвалой.
Я предоставил ему доступ к библиотеке из-за необходимости. Ему нужны были все имеющиеся в моем распоряжении знания, чтобы понять природу магии (или чего бы то ни было), которая перенесла его в Баровию. Сначала его интересовало происхождение Туманов, но я не хотел рассказывать ему всю правду. Я посоветовал ему обратиться к общедоступным записям о той ночи, надеясь, что их сухой язык подтолкнет его к тому, чтобы искать информацию, наблюдая за Туманами, а не просто читая о них. Я предпочел, чтобы он — с его нынешними выдающимися способностями в области магии — сам придумал, как сбежать, не зная о печальных обстоятельствах смерти моей Татьяны.
Было несколько книг, к которым у него не было доступа, — я спрятал их в других частях замка, как, например, книгу с черными страницами, которую принес Алек Гвилим. То, что книга перестала давать мне информацию, не означало, что она будет такой же бесполезной для кого-то другого. Я не собирался рисковать. Я также скрыл от него существование своих личных дневников. В них было много важных сведений об истории Баровии и моих собственных магических наблюдениях, но это были мои личные записи, в которых я хранил сокровенные мысли и которыми не хотел ни с кем делиться. Он ничего не заметил — да и шанса заметить у него не было.

На часть недавно собранных налогов я нанял рабочих, чтобы они приступили к масштабному ремонту особняка. Азалин хотел внести в конструкцию здания несколько очень специфических изменений, в том числе полностью снести одно крыло и использовать его фундамент для строительства большой круглой башни.
Ее форма не ускользнула от моего внимания: образ, который я увидел в хрустальном шаре Илки, еще был свеж в моей памяти. Я гадал, как далеко в будущем может произойти это событие.
Азалин потребовал, чтобы башню основательно укрепили, и сначала я подумал, что она будет служить ему крепостью, но разговор с инженерами и мастерами-строителями развеял мои подозрения. Узловые точки конструкции были спроектированы таким образом, чтобы выдерживать давление изнутри и сдерживать его, а не противостоять атакам извне. Либо я приютил у себя безумного мечтателя, либо он действительно был гением в области прикладных заклинаний.
Шли короткие летние месяцы, и будущее быстро превращалось в настоящее по мере того, как поднимались стены, слой за слоем. К концу осени башня была достроена, все наружные работы завершены, крыша цела, а стены невредимы. К внутренней отделке можно было приступать, когда зимняя погода станет достаточно мягкой, чтобы плотники могли добраться до места. Азалин сам руководил многими работами, и я часто наведывался к нему, задавая множество вопросов о размерах и назначении его творения.
— Точное расположение камней в этом узоре необходимо для сохранения целостности и силы заклинаний, — сказал он довольно высокомерно, как будто я и сам должен был это знать. — В ваших собственных сооружениях такого нет. Я удивлён, что вы вообще хоть чего-то добились.
— Не то, чтобы для меня это было особенно сложно, — пробормотал я.
— Потому что ваши заклинания не особенно сложные.
— Они направлены на действие, а не на реакцию, которую, по всей видимости, вы и хотели бы получить этим проектом.
— Реакция, которую мы получим, будет сильнее, чем любая из тех, что вы знали раньше.
— Надеюсь, что да, учитывая затраченные усилия.
В ответ он фыркнул, явно с презрением: то, что я считал усилиями, он считал чем-то незначительным. К счастью — и это случалось довольно часто, — я привык не обращать внимания на его пренебрежительное отношение, потому что было бы глупо начинать войну только из-за того, что я потерял терпение из-за его дурных манер.
Он упустил из виду — или, скорее, не стал заострять на этом внимание, — что мой подход к заклинаниям сильно отличается от его собственного. Я меньше полагаюсь на реквизит и громоздкие конструкции и больше — на вербальные команды для призыва силы и управления ею. Не то чтобы он не разбирался в этой области, просто в нём проявлялась его раздражающая грубость.
Большую часть времени он был не таким невыносимым — к счастью, потому что зима надолго запирала нас в стенах замка, ведь снежные заносы на горных дорогах не расчищались неделями. Тогда он — в соответствии с нашим уговором — подробно обучал меня своему Искусству магии. И я был рад, что у меня хватило ума убедить его соблюдать священный обычай гостеприимства, иначе всё могло бы обернуться для меня плохо. Очень скоро я понял, что его магические навыки значительно превосходят мои. Если бы мы не договорились, я бы быстро погиб, потому что он был из тех, кто не упустит удобного случая. Власть над Баровией и последующее устранение меня как угрозы, несомненно, были для него соблазном.
Но в остальном он был превосходным учителем, и я стал его прилежным учеником. Когда мы преодолели личную неприязнь и углубились в тонкости ремесла, он стал совершенно другим человеком. Мы нашли общий язык на почве восхищения мастерством плетения заклинаний. Моими познаниями в самообразовании едва ли можно было гордиться, но теперь я начал по-настоящему раскрывать свой потенциал. За несколько месяцев под его руководством я в три раза расширил свои знания и достиг таких высот, о которых раньше и не мечтал.
Все свое время я посвящал практике и совершенствованию того, чему он меня учил. По мере освоения каждого нового заклинания я обнаруживал, что мои навыки владения уже известными мне заклинаниями становятся еще более эффективными и точными. Я так увлекся изучением магии, что все больше и больше погружался в разработку новых магических приемов. Часто они основывались на заклинаниях, которым он меня обучал, но я дополнял их, выходя за рамки того, что он мне давал. Он не возражал и внимательно следил за моей работой, но, как ни странно, сам не стремился экспериментировать, даже с теми заклинаниями, которые придумывал сам. Он поручал мне проводить эксперименты от его имени.
— Почему бы вам не попробовать самому? — спросил я однажды, когда он дал мне лист тонкого пергамента с новым заклинанием, написанным золотыми буквами. Я должен был следовать инструкциям и проверить, сработает ли оно.
— Неужели оно слишком сложное для вас? — резко ответил он.
— Вряд ли, но я никогда не слышал, чтобы кто-то из мастеров этого искусства так охотно отдавал свою работу другому, чтобы он попробовал.
Во всех научных работах и трактатах, которые я читал, и по словам тех немногих, с кем я обсуждал эту тему, такое отношение сравнимо с тем, как если бы кто-то подменил вас в вашу первую брачную ночь. Большинство заклинателей крайне неохотно делятся своими секретами с кем-либо, кроме избранных учеников, и даже в этом случае они тщательно отбирают, что именно готовы передать, когда дело доходит до новых заклинаний. Но Азалина, похоже, не волновали подобные ограничения.
— Я достаточно занят другими проектами, — сказал он. — Я довел дело до конца, теперь ваша очередь довести его до успеха или провала. Проверьте заклинание и доложите мне о результатах, а до тех пор не докучайте мне своими пустыми вопросами.
Он действительно был очень занят подготовкой к нашему побегу, так что я на время отложил в сторону свои сомнения и раздражение. В конце концов, у меня тоже были дела поважнее, чем проводить ночи в размышлениях о его странностях. Пока его причуды не угрожали нашему балансу сил, я предпочитал приберегать вопросы до более подходящего случая, хотя чаще всего просто забывал о них.
Когда он не учил меня, то почти все время проводил в библиотеке, изучая мои книги. Мне было некомфортно из-за этого, но так было нужно, к тому же это был верный способ следить за ним и выяснять, что его интересует. Я не мог отделаться от ощущения, что вооружаю его знаниями, которые он может использовать против меня, но на тот момент только я знал о возможности будущего конфликта. Он пока не знал. Стоит ли говорить, что я ни словом не обмолвился ему об этом, а вистани были верны своему долгу и хранили молчание.
В темные зимние месяцы я изучал Азалина, пока он изучал мои книги. Конечно, он отвечал мне тем же, ведь его очень интересовала история Баровии и мое место в ней. Когда он не был в одном из своих высокомерных настроений, он засыпал меня вопросами о том или ином событии, всегда о том, что не было описано в официальной истории Баровии, и я отвечал, насколько позволяла моя память. Особенно его интересовала церемония кровопролития, которую я провел, чтобы вступить во владение замком Равенлофт и всей остальной страной.
— Это очень древний обычай, — сказал я ему в ответ на вопрос, который он задал мне однажды особенно холодным вечером.
Несмотря на то, что я не чувствовал холода, я развел в камине в библиотеке большое пламя, чтобы прогнать сырость и осветить комнату. Мы сидели по разные стороны моего огромного письменного стола и готовились к магическому эксперименту. У каждого из нас под рукой были перо, чернила и пергамент для заметок, а между нами стояла внушительная коллекция бутылок и кувшинов с различными редкими ингредиентами, необходимыми для заклинания, которое собирался опробовать Азалин.
Снаружи, в башнях и бойницах замка, свистел пронизывающий ледяной ветер. Я был рад, что мне не нужно было летать или ходить пешком в поисках еды, ведь я уже поужинал в подземельях. Азалин не был склонен к светским беседам и праздным вопросам ради поддержания разговора, поэтому я предположил, что у него есть какая-то скрытая цель, и осторожно подыграл ему.
— С течением веков ритуал менялся и упрощался, — продолжил я. — Говорят, в темные времена, когда история ещё не была должным образом зафиксирована, церемония была гораздо более… напряжённой… и строгой.
— Как и большинство вещей, — заметил он. — Наши предки часто прибегали к ухищрениям, чтобы показать, что они лучше своих предшественников.
— Так и было, но только если они были достаточно тщеславны, чтобы утруждать себя этим.
— Дело было не столько в тщеславии, сколько в том, что так было проще усмирить чернь. Если новый правитель считается лучше предыдущего, то ему приходится решать на одну проблему меньше, чтобы сохранить контроль над людьми.
— Особенно если это правда. Так ли было при вашем правлении?
— Моё правление было — и остаётся — наследственным, но это правда. Меня считали спасителем этих земель, более того, продолжением этих самых земель. Я привнёс порядок и слово закона в царивший хаос, заслужив всеобщее одобрение.
— Не всеобщее, если вам пришлось бежать в Туманы.
Я не мог удержаться от того, чтобы не бросить эту воображаемую перчатку на пол, между нами. Он почти ничего не рассказал мне о том, что именно вынудило его вслепую броситься в Туманы в поисках убежища и угодить в ловушку, но я знал достаточно, чтобы расспросить его об этом и, возможно, по его реакции узнать больше. В том, что он был непопулярен хотя бы среди части своего народа, я не сомневался. Его характер не располагал к безусловной любви и преданности даже со стороны самых недалёких традиционалистов.
— Эти предатели были исключением, — сказал он с праведным презрением.
— Но их, должно быть, было много, раз они осмелились бросить вам вызов.
— Количество не сравнится с глупостью намерений. Чем глупее люди, тем сильнее их заблуждения. Они действительно могли причинить мне вред. Если бы у меня было ещё несколько мгновений, чтобы спланировать дальнейшие действия, всё сложилось бы совсем иначе. Чтобы выиграть время, мне пришлось укрыться в Туманах... А остальное вы знаете.
— Враги редко идут навстречу чьим-либо нуждам. Они давно планировали это нападение?
Прежде чем ответить, он что-то написал на верхнем листе пергамента.
— Они не посвящали меня в свои планы.
— Но вы должны были что-то заподозрить. Узурпировать трон, каким бы незначительным он ни был, — задача не из лёгких.
— Я не правил каким-то жалким княжеством, — огрызнулся он. Он слегка приподнял подбородок, и на его губах заиграла презрительная усмешка. Если я правильно понял, он намекал, что Баровия — именно такое место.
Я сохранял на лице выражение вежливого любопытства, что, похоже, его раздражало. Баровия, может, и была маленькой по сравнению с тем, что он оставил позади, но в данный момент это было единственное место на свете, и для нас обоих оно стало центром мироздания.
— Если бы я заподозрил их намерения раньше, я бы с ними разобрался, — добавил он, но в его резком голосе слышались оборонительные нотки, хоть он и старался их скрыть. Похоже, я задел его за живое.
— Не сомневаюсь, — сказал я. — К счастью, здесь меня такие проблемы не беспокоят. Я могу рассчитывать на верность своих подданных.
— Даже тех, кто сидит в ваших темницах?
— Они лишились моей защиты, когда нарушили закон, но их преступления связаны с убийствами, воровством и тому подобным, а не с государственной изменой. Предательство здесь не редкость, но измены встречаются крайне редко. Я не видел ни одного случая за последние двести лет.
— Тогда вам очень повезло, что у вас такой народ, или им просто не хватает духа.
На это откровенное оскорбление я лишь улыбнулся — точнее, оскалился.
— У них достаточно духа, их кровь кипит силой той самой земли, на которой они живут.
— И, если я правильно понимаю, вы сами — часть этой земли?
— Что вы имеете в виду?
— Церемония посвящения? — подсказал он. — Значит ли это, что они питаются от вас так же, как вы от них?
— Только в философском смысле, и я не собираюсь тратить много сил на подобные размышления. Церемония была лишь символической. Она означала, что, связав свою кровь с этой землей, я добровольно защищаю ее от всех захватчиков.
— Да, я видел, как вы справлялсь с прошлыми незваными гостями. Полагаю, мне стоит считать себя счастливчиком, что вы не попытались применить ту же политику со мной. — Акцент на слове «попытка». Это было едва заметно с его стороны.
— Остальные, ничем не отличались от мерзости в моих темницах и заслуживали своей участи.
— Но я был исключением.
— Потому что вы решили не нарушать мои законы и мудро искали моей защиты.
Последовала долгая тишина с его стороны. Я взглянул на него, добавляя немного паучьей пыли в маленькую мерную ложку. Лицо Азалина было совершенно непроницаемым, но у меня сложилось впечатление, что он сдерживает сильный гнев. Единственным явным признаком его внутреннего напряжения было то, как его пальцы в перчатках сжали бутылку с крысиной кровью, словно пытаясь её раздавить. Когда я, внезапно, посмотрел на него, он сразу ослабил хватку и остался неподвижным, но не мог скрыть жгучий огонь в своих красных глазах. Я снова нашел больную точку.
Я сделал вид, что ничего не заметил, хотя это было для меня четким подтверждением того, о чем я давно догадывался, я бы и сам так реагировал, если бы наши позиции поменялись местами. И я был благодарен, что этого не случилось, в роли хозяина он вряд ли обошёлся бы со мной столь же милостиво, как я с ним.
— Но вы спрашивали меня о происхождении этой церемонии, не так ли? — Он ничего не ответил. Я продолжил. — То, что сделал я, было гораздо более сдержанным вариантом того, что делали в прошлом, если верить ранним историкам и еще более древним легендам. В очень древние времена от нового правителя ожидалось, что он принесет гораздо более масштабную кровавую жертву в ознаменование этого события.
— Например? — спросил он через мгновение, очевидно взяв себя в руки.
— О, животные, большие и малые, от птиц до быков, — их количество варьировалось в зависимости от конкретной культуры или прихоти восходящего на престол монарха. Полагаю, это было удобно для поваров, так как обеспечивало их необходимым количеством мяса для последующего праздничного застолья.
— Главное, чтобы животное было съедобным. А как в ритуал попало человеческое кровопускание?
— Об этом я ничего не знаю, но опять же, всё зависело от конкретной культуры. В некоторых случаях это была просто формальность, включавшая в себя лишь символическое жертвоприношение и театральную постановку. В других случаях всё было гораздо более натуралистично и требовало настоящей человеческой жертвы.
— Но не жизни правителя.
— Иногда и такое случалось.
— Вы шутите! —  Теперь в его голосе звучал гнев иного рода, и на этот раз он был направлен не на меня. Это было приятно.
— Такое случалось редко, но не было чем-то неслыханным. Если жрецы, исповедовавшие веру правителя, справлялись со своей задачей, то вскоре после этого они могли вернуть труп к жизни. Если жизнь возвращалась, это считалось знаком богов о том, что на троне восседает достойный правитель.
Его руки были спокойны, когда он насыпал сушёных жуков в большую ступку и начал растирать их в пыль пестиком, но вид у него был отрешённый. Было бы интересно узнать, о чём он думал на самом деле, помимо работы.
— Глупость какая-то, — наконец проворчал он.
— Можно предположить, что те, чья вера вызывала сомнения, либо следили за тем, чтобы жрецы были им полностью преданы, либо сами притворялись, что верят, и разыгрывали церемонию. Скорее всего, именно поэтому этот обычай превратился в театральную постановку, а не в настоящую жертву.
— Я бы вообще отменил эту клоунаду.
— Потому что вы привыкли к более просвещенному поведению. Предки других людей часто росли в жестоком мире и были вынуждены подчиняться его жестоким законам.
— Это можно изменить, если у вас хватит на это сил.
— Это довольно трудно. Дело в том, что большая часть населения любой страны, скорее всего, недостаточно образованна в вопросах, связанных с чем-то новым, поэтому они изо всех сил цепляются за то немногое, что им известно. Все незнакомое воспринимается как угроза, а знакомое — каким бы абсурдным оно нам ни казалось — приносит им наибольшее утешение.
— Подчиняться давлению невежественных людей — значит проявлять слабость.
— Не подчиняться, а использовать это в своих интересах. Поэтому я и согласился на церемонию, когда взошел на престол. В конце концов, для меня это было пустяком. Мгновенная боль от пореза ножом, несколько слов, произнесенных нараспев, а затем целитель, который сведет края раны. Но для простого народа это имело огромное значение. Для них это означало, что я на всю жизнь связан с этой землей как их защитник.
— Но готовы ли вы были пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы владеть этой землей, как это делали в древности, доверившись жрецам, которые должны были вернуть вас к жизни?
— Конечно, я бы так поступил. — Тогда я бы так и поступил. Но сейчас провернуть такой трюк будет сложнее.
Он, казалось, был крайне удивлен:
— Тогда вы были бы безумцем!
— Вряд ли. Я каждый день был на поле боя и подвергался такой же опасности внезапной смерти, как и любой другой солдат моей армии. В любой момент меня могли убить в борьбе за власть в Баровии, и, возможно, жрецы не смогли бы вернуть меня к жизни, но эта угроза не заставила меня отступиться от своей цели. Я бы поступил так же, столкнувшись с нелепыми требованиями политического протокола.
— Должно быть, вы были очень решительны.
— Я и сейчас такой. Эта земля — моя. — Я думал, что он захочет поспорить со мной на эту тему, но он не стал этого делать, предпочтя сменить её.
— Так что, несмотря на многое смягчённое от прошлых жестокостей обычая, разрезание запястья и пускание крови на землю было мощным символом.
— Конечно, иначе это не было бы частью ритуала. — В то время мой двор уделял много внимания подобным мелочам. Теперь почти все это было забыто.
— Символ — это основа колдовства, — продолжил он, словно наставляя отстающего ученика, и повторил то, что было мне знакомо, как собственная кожа. — Если бы вы в тот момент произносили заклинание, оно бы прочно привязало вас к этой земле.
— Я уже был связан словом и делом, магия не требовалась. Это была всего лишь формальность, чтобы занять писцов работой.
— Дело не только в этом. За всё время, что вы здесь, вы наверняка должны были заметить, как погода реагирует на ваше настроение.
Я отмахнулся от этой мысли.
— Простое совпадение. Скорее всего, всё наоборот, как и у большинства людей.
На самом деле он был прав. Я давно заметил, что погода часто отражает мои самые сильные эмоции: гроза, ясное небо или пронизывающий ветер. Но Туманы, конечно, принадлежали к другой категории явлений. Возможно, я бы и признался в этом, но у меня были веские причины не давать ему повода недооценивать меня.
— А что насчёт второй церемонии? он спросил.
— Вторая церемония?
— Та, что проводилась с помощью ножа Баал Верзи.
— Где вы об этом прочитали? — Этого случая не было в официальных хрониках. Я сделал вид, что ищу что-то на столе, надеясь, что моя реакция не выглядит слишком бурной.
— Я нашёл это в приложениях к двум разным историям. В одной было лишь упоминание, а в другой — более подробный рассказ о том, как вы сорвали заговор с целью вашего убийства, но перед этим получили ранение от ножа преступника и, истекая кровью, повторяли ритуальные слова.
— Он ранил меня несильно, всего лишь оставил царапину на рёбрах. — Проклятые историки, вечно всё перевирают.
— А повторяли вы слова?
— Это был мой дурацкий юмор, который взял надо мной верх. Свидетели того, что произошло в замковом саду, были настолько потрясены, что я поддался искушению и шокировал их ещё больше.
— Что случилось? — настаивал он.
— Я завладел ножом — никто другой не хотел к нему прикасаться. Мгновение спустя я случайно порезал себе руку, забыв, насколько острое у него лезвие.
— Случайно? Я в это не верю, особенно когда дело касается магии.
— Верь во что хочешь. — Я начинал раздражаться из-за того, в каком направлении он гнул.
— Но это был магический нож, и вы произнесли ритуальные слова. Возможно, когда-то в далёком прошлом они и впрямь были магическими по своей сути...
— Да, я произнёс их, и я понимаю, к чему вы клоните, и допускаю возможность связи. Но я считаю это маловероятным. И вообще, какое тебе до этого дело?
— Потому что, если ваша связь с этой землёй слишком сильна, вы можете никогда не выбраться из Баровии.
— Я долго молчал, глядя на него с каменным лицом. «Что за игру он ведёт? — была моя первая мысль. Не пытается ли он подготовить меня к тому, что побег провалится? Если он вырвется из этого мира и бросит меня здесь... Я ничего не смогу сделать, чтобы его остановить. Если только не буду следить за ним ещё пристальнее, чем сейчас.
— Конечно, могут быть способы разорвать эту связь, — добавил он. — Если она вообще существует. А я не сомневаюсь, что она существует. Я думаю, что, если у вас есть какой-нибудь прощальный ритуал, который мы могли бы использовать, он мог бы разрушить связь, которую вы установили в тот момент, и дать вам возможность сбежать.
Я представил, как он протягивает мне морковку в правой руке, и в тот момент, когда я беру её, меня оглушает палка, спрятанная в его левой руке. Такой ритуал, о котором он говорил, существовал, но провести его было непросто.
—Можно даже сказать, что разрыв — это необходимое условие нашего успеха.
И ослабление моей связи с этой землёй. Все эти вопросы о стране и ее истории имели смысл, если были частью его плана по моему свержению. Но даже если он не стремился занять мое место... как я мог по-настоящему отречься от Баровии? Я хотел уехать и обрести свободу, но не навсегда. Здесь была Татьяна. Я не мог ее бросить, а если бы я провел церемонию разделения, то лишился бы всякой надежды найти ее снова.
— Я изучу эту идею, — сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал равнодушно. И я действительно изучу ее со всех сторон, прежде чем приму столь бесповоротное решение.
— Отлично, — он был очень доволен собой, но это не уменьшило моего недоверия к нему.
— Но я ничего не обещаю.
Он сделал едва заметный жест, словно давая понять, что тема исчерпана.
— Теперь о другом инциденте, связанном с вашим братом и его невестой...
— Семейная трагедия, о которой я бы предпочел не вспоминать, — коротко ответил я, устав от его расспросов.
Его худое лицо ничего не выражало, но губы дрогнули. Он понял, что наконец-то задел меня за живое.
Он повторил свой жест, словно давая понять, что тема исчерпана.
— Возможно, в другой раз. Ночь на исходе, а нам еще многое нужно сделать.
С этими словами он сосредоточился на стоящей перед ним задаче: соединял разные предметы и записывал детали. Самодовольство так и сочилось из него. Да, он меня задел, но все, что касалось Татьяны, его не касалось.
Он так же неохотно рассказывал о своем прошлом, но с удовольствием делился бесконечными историями о своих магических подвигах и триумфах, порой в мельчайших подробностях. Он утверждал, что уничтожил множество менее опытных магов, оправдываясь тем, что они сами были виноваты. Им не хватало его опыта и таланта, но они были самонадеянны и пытались бросить ему вызов, хотя должны были понимать, что это бессмысленно. Я воспринял это как не слишком завуалированное предупреждение: не повторяйте их ошибок.
На этот счет ему не стоило беспокоиться, потому что я не был настолько глуп, чтобы открыто нападать на него, и был достаточно умен, чтобы искать другие способы, если бы в них возникла необходимость.

Он мог бы часами рассказывать о своих приключениях, если бы я не переводил разговор на темы, которые мне нравились больше. Возможно, ему не хватало навыков общения, но он мог часами рассуждать о теории магии, и, должен признать, мне это очень нравилось. Несмотря на невыносимое самодовольство, он действительно знал свое дело. Я многому у него научился. Работа была нелегкой, но я не сдавался. В преддверии войны мне нужна была мощная защита, чтобы выжить.
Постепенно, в соответствии с условиями нашего соглашения, он научил меня многим заклинаниям, которые знал сам. Как и в случае с библиотекой, это было неизбежным злом, поскольку для дальнейших исследований и работы нам нужно было сравняться в знаниях. Несмотря на вспыльчивость и властность, он охотно делился своими секретами (теми, которыми решил поделиться), и я тщательно записывал их в свои книги заклинаний. Мы оба пришли к выводу — и даже считали само собой разумеющимся, — что его пребывание в Баровии — всего лишь временное неудобство и что вскоре он уедет в далекие края, так что пока можно было не беспокоиться.
Что касается обмена информацией, меня интересовало, как продвигаются его собственные исследования. Он постоянно сидел за моими книгами, но, как и в случае с новыми заклинаниями, которые он разрабатывал, не проявлял особого интереса к тому, чтобы опробовать их на практике — по крайней мере, пока я был бодр. Возможно, он еще недостаточно продвинулся в обучении, чтобы овладеть ими, но это было маловероятно, учитывая сложность тех заклинаний, которым я у него научился. Он в совершенстве владел языком заклинаний, так что, должно быть, была какая-то другая причина, по которой он не пополнял свои знания, ведь большинство практикующих магов очень трепетно относятся к расширению своего арсенала.
И снова я воздержался от того, чтобы напрямую спросить его об этой странной особенности, хотя мне очень хотелось это узнать. Что-то, какой-то инстинкт, всегда удерживал этот вопрос у меня на устах. В худшем случае он мог бы просто отказаться отвечать, но тогда мне захотелось бы узнать, почему он так поступает, и так далее. Однако рано или поздно наступит момент, когда я задам ему вопрос, на который он должен будет ответить, иначе он потеряет лицо, а это для него очень серьезно. Он был очень горд.
Я задавал ему множество вопросов о земле «Орт», откуда он был родом, и он без колебаний отвечал на них. Если не принимать во внимание его презрительное отношение к людям, которыми он правил, и другие предвзятые суждения, то можно сказать, что его мир был очень похож на тот, который я знал до того, как на Баровию опустился Туман. Однако, его родной язык настолько отличался от моего, что мы оба пришли к выводу, что эти два мира существуют в совершенно разных плоскостях бытия. Но, как бы то ни было, оба мира находились где-то за Туманом, и нам оставалось только найти путь в один из них, а в другой можно было бы попасть с помощью того же способа.
Если бы я мог ему доверять.
Если бы мы могли доверять друг другу.

Оказавшись вдали от Баровии и ограничений нашего договора, каждый маг будет сам за себя, а я — в большей степени, чем кто-либо другой. На его месте я бы поступил разумно и убил меня, чтобы я не представлял угрозы в будущем. В противном случае нужно найти надежный способ контролировать врага, чтобы он не натворил бед.
Зная слабость человека, можно лучше им управлять. Мне пришлось признать, что у меня их немало: главное физическое ограничение — сон в дневное время. Кроме того, я должен был признать, что моя любовь к Татьяне была серьезной слабостью, поэтому я не хотел рассказывать Азалину всю историю целиком. Знание — сила, и я хотел как можно дольше скрывать от него эту часть истории, чтобы он не нашел способ использовать ее против меня.
Но, перевернув ситуацию с ног на голову, я обнаружил, что он, похоже, не подвержен обычным смертным порокам. Пока я бодрствовал, я ни разу не видел, чтобы он ел или пил, ни разу не слышал, чтобы он проявлял интерес к плотским утехам или хотя бы наслаждался музыкой или дикой красотой звездного неба. Он был полностью поглощен работой, и я должен был признать, что в такие моменты он был невероятно сосредоточен.
Я ни разу не слышал, чтобы у него билось сердце, а дышал он только тогда, когда говорил. Вскоре я привык к тому, что от него всегда веяло холодом, а иногда и смертью. Последнее ощущалось только в те моменты, когда он был сосредоточен на каком-то серьезном исследовании. В остальном иллюзия, которой он так тщательно окутывал свое истинное обличье, никогда не давала трещину.
Он не был человеком — по крайней мере, уже не был — в этом я был уверен, но поскольку он так упорно сохранял внешнюю человеческую оболочку, я предположил, что у него есть на то веская причина. Что-то из того, что он сказал при нашей первой встрече, навело меня на мысль, что дело в физическом уродстве. Я продолжал воздерживаться от прямых расспросов на эту тему. Непростительное упущение? Я решил не спрашивать, чувствуя, что это было бы глупо с моей стороны. Хотя желание узнать ответ иногда слегка терзало меня, я решил промолчать. Рано или поздно, как мне казалось, я получу ответ — либо от него, когда он будет готов об этом заговорить, либо в ходе собственных изысканий. А пока это была всего лишь незначительная деталь, которая, казалось, не имела для меня особого значения.
Однако одна особенность выделялась на общем фоне: он обладал поразительной способностью управлять мертвыми. Едва войдя в ворота замка, он сразу же обратил внимание на моих стражников-скелетов, которые несли круглосуточное дежурство. Обычно даже самые стойкие гости в какой-то момент испытывают отвращение и страх, но Азалин лишь внимательно осмотрел их и спросил о заклинаниях, с помощью которых я их оживил.
Он назвал их «зомби» — еще одно незнакомое мне слово — и мог отдавать им приказы так же легко, как и я. Он старался поручать им только мелкие и безобидные задания вроде того, чтобы они что-то приносили и уносили, и не более того. Меня бы это встревожило, если бы не тот факт, что вся магия, которой они подчинялись, была направлена на защиту своего создателя. Даже Азалин не смог бы настроить их против меня — они бы перегрызли друг другу глотки, прежде чем это произошло бы, так что я чувствовал себя в относительной безопасности.
Это была интересная странность, как и перчатки, которые он постоянно носил. Они были настоящими, а не иллюзорными, как остальная его одежда, потому что пачкались от использования, в то время как его всегда богато украшенный костюм оставался чистым и выглаженным. Когда он снимал перчатки, что случалось редко, его движения становились более осторожными и медленными, иначе он постоянно что-то ронял. Когда это происходило, он всегда впадал в дурное расположение духа.
Я все больше размышлял о его странностях, и они начали меня тревожить. Все эти детали должны были означать что-то важное, но, несмотря на все мои размышления, я так и не смог найти между ними связь. Я мог бы начать нервничать, но решил пока не торопить события. Когда я буду готов, мой внутренний голос подскажет мне правильный ответ.
Поскольку он, казалось, никогда не спал, у него было гораздо больше свободного времени, чем у меня, и он постоянно был занят подготовкой своего экспериментального участка, или лаборатории. Ему требовалось много специализированного оборудования, и большую его часть приходилось изготавливать с нуля. В зимние месяцы ремесленные гильдии неожиданно оживились и отправляли своих мастеров по Сваличской дороге в деревню Баровия, чтобы те занимались своим делом, когда позволяла погода. Некоторым из них приходилось оставаться в замке, настолько изнурительным был труд, которого требовал от них Азалин.
Он почти все время заставлял стеклодувов работать, часто лично следил за их работой, пока они воплощали в жизнь его незнакомые чертежи. Каждое готовое изделие он тщательно проверял: малейший изъян — и оно летело в сторону. Меня это не беспокоило, я предпочитал молчать и наблюдать за тем, как он выходит из себя. Так я понял, что он не столько руководил людьми, сколько подавлял их.
Поскольку я немного знаком с тем, как пастухи управляют своими стадами, мне показалось, что это не лучший способ обращения с прислугой. Пастух может гнать овец перед собой, но, если дать им волю, они запаникуют и разбегутся во все стороны, если только их не будут сдерживать пастушьи собаки. Исходя из этого, я предположил, что он, возможно, управлял своими землями примерно так же: отдавал приказы и полагался на то, что его «люди-собаки» их выполнят.
Здесь у него не было таких «людей-собак», так что было весьма познавательно наблюдать за тем, как он справляется с отбившимися от стада овцами.
Один молодой человек особенно часто попадал под горячую руку. Ему вообще не стоило становиться подмастерьем в гильдии, потому что он явно не обладал талантом к этому ремеслу. Ни один из старших подмастерьев не доверял ему по-настоящему тонкую работу, и уж тем более мастера, но этот человек был до смешного старателен и, наоборот, был хуже всех приспособлен к работе.
Однажды вечером Азалин окончательно потерял терпение и набросился на него, так что тот с криками покатился по заснеженному двору. Должно быть, это было то самое заклинание, с которым я столкнулся в ту первую ночь. Если так, то у него были все основания кричать, когда он почувствовал, как тысячи огненных игл вонзаются в его хрупкое тело. Он катался по земле и визжал, извиваясь и хлопая себя по телу.
Остальные рабочие в ужасе и беспомощности застыли, глядя на своего товарища, с ног до головы, охваченного миниатюрными молниями. Я как раз стоял на галерее, выходящей во двор, и услышал шум. Инстинктивно я сотворил нейтрализующее заклинание, прервав поток силы, соединявший этого человека с Азалином. Ответная волна его собственной силы застала его врасплох. Она обрушилась на него огненным потоком и заставила пошатнуться. Он быстро пришел в себя и развернулся, чтобы посмотреть на источник помех.
— Как ты посмел! — прорычал он, его глаза горели адским пламенем. Не нужно было спрашивать, в ярости ли он, — это было видно по каждой линии его иллюзорного тела.
Нам обоим не стоило ссориться на глазах у наемных работников. Обычно мне было все равно, что они обо мне думают, но в преддверии грядущей войны я решил, что лучше укрепить их веру в то, что я по-прежнему их господин и защитник. Как и вистани, им было лучше со мной, чем с этим чужеземным некромантом, и им не помешало бы об этом помнить. Если начнется война, мне понадобятся добровольцы, а не солдаты по принуждению.
— Если у вас проблемы с трудовыми отношениями, — как можно вежливее обратился я к Азалину, — думаю, будет лучше, если вы сначала сообщите об этом мне, и я разберусь. Ваша работа слишком важна, чтобы отвлекаться на такие мелочи.
Он был достаточно умен, чтобы понять, что я, по всей видимости, пытаюсь быть дипломатичным, давая ему возможность сохранить лицо. Он сердито нахмурился, но в конце концов кивнул и вышел из двора. Остальные рабочие бросились к своему упавшему товарищу, который начал медленно приходить в себя.
— Мастер гильдии!
Один из старших мастеров поднял на меня взгляд, его лицо было очень бледным.
— Да, милорд?
— Видите ли вы для него будущее в вашем ремесле?
— Е-ему просто нужно немного опыта. Н-ничего плохого в том, что...
— Правду, мастер гильдии, — процедил я.
Он опустил взгляд, сгорая от стыда и страха.
— Нет, милорд.
— Тогда вот, — я бросил на стол несколько золотых монет. — Считайте, что его обучение оплачено, и помогите ему найти честную работу, к которой у него есть способности. Только одно хуже праздности в работе — некомпетентность.
Потрясённый мастер гильдии с готовностью принял моё предложение и прислушался к моим словам. Очень мудро с его стороны. Позже он и его гильдия рассказали эту историю в ближайшей таверне. Как я и надеялся, история о случившемся разлетелась по округе и обрастала всё новыми подробностями. К тому времени, как простые люди дослушали её до конца, в ней я уже бросался на защиту скромного, безобидного крестьянина от ужасного колдуна. Согласно распространявшемуся мифу, я принял на себя всю мощь его злого заклинания и благородно пострадал за это. К счастью, я был достаточно силён, чтобы стряхнуть его с себя, а затем хорошенько отдубасить мага, чтобы научить его хорошим манерам. После этого ему пришлось извиниться перед крестьянином и умолять его принять сундук с золотом в качестве компенсации за его грубость.
Что ж, это было приятно. Какой бы вымышленной и абсурдной ни была эта история, я был рад, что она укрепила мой образ в глазах простого народа. Конечно, только самые глупые из моих подданных поверили в эту историю, но сам факт того, что её рассказывали и она стала частью местной легенды, был для меня своего рода победой, и всё это ещё до начала конфликта. Если что-то и должно было случиться, я хотел, чтобы они были на моей стороне.
Ими было довольно легко манипулировать с помощью Азалина, который сам того не подозревал, потому что у него, по всей видимости, был только один способ обращаться с людьми: запугивать их до полусмерти. Не лучший подход, если вы хотите, чтобы они сделали что-то правильно с первого раза. В результате он часто терпел ненужные неудачи. Часто требовался более деликатный посредник — то есть я, — чтобы работа была сделана. Опять же, это было мне на руку.
Когда Азалин не дышал — в переносном смысле, конечно, — в затылки работникам гильдии, они справлялись со своей задачей достаточно хорошо. В сравнении с ним я был менее требовательным начальником, но они знали, что я не терплю лодырей или мошенников, и в этом убедились на собственном опыте несколько несчастных душ. Казалось бы, они должны были знать это и раньше, но иногда какой-нибудь дурак либо халтурил на работе, либо имел наглость попытаться обмануть меня. Обычно это было что-то маленькое и тонкое, например, человек, который взял сто кирпичей, а доставил всего семьдесят пять. Такие вещи не ускользали от моих чиновников, ответственных за аресты. В такие моменты я брал на себя задачу определить абсолютную вину или невиновность, что было легко с гипнозом. Для меня это было так же, как и любое другое воровство, и нарушитель знакомился с кирпичной кладкой моих подземелий — по крайней мере, на то короткое время, пока он жил.
Истории об этом также были на слуху в тавернах, но невозможно же всегда всё поворачивать в свою пользу.

***

543 год по баровийскому календарю

Весенняя оттепель была в самом разгаре, и усадьба была наконец готова к переезду Азалина. Это стало облегчением для нас обоих. С каждой неделей замок казался нам все теснее, особенно лаборатория. Я проводил множество экспериментов, тестировал и отрабатывал изученные заклинания, а его собственная работа соперничала по масштабу с моей. Однажды ночью, когда его концентрация ослабла во время заклинания, магическая энергия вырвалась наружу и слилась с моей. Когда дым рассеялся, я обнаружил в стене дыру размером с человека. Каменная кладка не столько разрушилась, сколько расплавилась. Ни один из нас не был в восторге от этого происшествия.
Переезд оказался сложнее, чем я ожидал. Для человека, приехавшего с одним лишь комплектом одежды, Азалин за относительно короткий срок — несколько месяцев — собрал поразительное количество оборудования, причем очень хрупкого. Можно было бы перевезти его по суше, но мы оба решили перенести его в дом с помощью магии. Моя барьерная стена работала только в одном направлении, не пропуская предметы внутрь, так что мне не составило труда переместить все вещи наружу.
Всю работу по перемещению пришлось выполнять мне, и это навело меня на мысль, что это еще одно заклинание, которого Азалин не знает и не собирается учить. Он по-прежнему производил впечатление человека, который слишком занят, но я считал это нелепым. Когда тебя переполняет жажда знаний, ничто не мешает тебе искать и учиться. Азалин был охвачен той же жаждой, но, похоже, так и не поддался ей.
Я снова хотел спросить, почему он не изучает новые заклинания, но мне нужно было поскорее вывезти его из замка, а летние ночи были коротки. Мне нужно было беречь силы для перемещений, а не тратить их на то, чтобы забрасывать его вопросами, на которые он явно не собирался отвечать. Я пообещал себе, что сделаю это позже. Когда придет время… позже.
Процесс занял больше времени, чем я рассчитывал, поскольку мне приходилось отдыхать после каждого заклинания, но в конце концов все, включая самого Азалина, покинуло замок Равенлофт. В качестве жеста доброй воли — и чтобы поскорее от него избавиться — я избавил его от долгой поездки по суше вокруг горы и отправил вместе с последней партией. Разумеется, с его согласия.
Как только он ушел, я поспешно покинул замок и привел в действие ряд заклинаний для обнаружения и очищения, которые приберег как раз для такого случая. Они кружились и проносились сквозь все щели и закоулки замка Равенлофт, выискивая любые скрытые магические ловушки, которые мог устроить Азалин. Во время одной из своих бесконечных историй он упомянул, что однажды так поступил с одним из своих врагов, и не было причин думать, что он не повторит этот трюк.
Поскольку его стиль магии отличался от моего, я настроил заклинания так, чтобы они реагировали именно на него. Я был удивлен и, возможно, даже немного разочарован, когда ничего не обнаружилось. Я думал, что он хотя бы установит какое-нибудь устройство для прорицания, но тогда он бы догадался, что я буду искать подвох. Он не был настолько глуп, чтобы оставлять на виду что-то очевидное. Придется действовать по старинке и обойти весь замок, дюйм за дюймом, чтобы убедиться, что все чисто и безопасно.
Тем временем, пока я не удостоверюсь, что все в порядке, я буду отдыхать днем не в склепе под замком, как обычно, а в небольшой пещере, которую я вырубил в труднодоступной расщелине на продуваемом всеми ветрами северном склоне горы Гакис. Защитные чары и ловушки, которые я там установил, не уступали тем, что окружали мой склеп, но у этой пещеры было еще одно преимущество: Азалин никогда к ней не приближался. Даже горные козлы не забредали так высоко. Добраться туда я мог только в облике летучей мыши или тумана. Возможно, он знал об этом месте, поскольку я подозревал, что он владеет какой-то магией прозрения, которой не соизволил поделиться, но с учетом установленных мной защитных чар ему было бы непросто предпринять какие-либо действенные меры против меня, не оказавшись там лично. Я и представить себе не мог, что когда-нибудь увижу его в альпинистском снаряжении, опасно раскачивающегося на веревке, в развевающихся на ветру иллюзорных одеждах и пытающегося сотворить заклинание.
После недели тщательных поисков я решил, что территория, замок и даже скалистый выступ горы, на котором он стоит, в безопасности, и вернулся в замок. Я также усилил защиту от проникновения, наложив новые заклинания поверх старых и убедившись, что мои слуги полностью избавились от влияния Азалина.
Все это время я следил за усадьбой с помощью хрустального шара, который дала мне Илка, стараясь не приближаться к Азалину. Он не раз вздрагивал и оглядывался по сторонам, из-за чего мне приходилось отступать. Когда мне не нужно было прятаться от него, я мог спокойно наблюдать за тем, как он обустраивает свою лабораторию.
Лучше всего это можно было описать словом «впечатляюще». Теперь я понял, зачем нужны были ряды стеклянных сосудов, которые были аккуратно расставлены в резных деревянных подставках вдоль изогнутых стен башни. Наполненные определенными жидкостями и соединенные между собой скрученной медной проволокой длиной в милю, которую он заказал в шахтах Иммола, они усиливали энергию, которую мы призывали. Круглая форма конструкции позволяла сосредоточить энергию в пространстве, достаточно большом, чтобы мы могли войти в него. По словам Азалина, проблема с работой в его собственной лаборатории заключалась в том, что создаваемое отверстие было слишком маленьким — не больше ладони в ширину. Для меня это не было проблемой, поскольку я мог пролететь сквозь него в облике летучей мыши, но я придержал эту новость при себе, зная, что она его только разозлит. Были и другие способы.
Когда все было готово, он отпустил нескольких оставшихся рабочих и сам завершил последние приготовления — не то, чтобы он соизволил что-то передвигать или хотя бы взять в руки кисть в перчатке. Он использовал магию. Предметы мебели летали по комнатам, как птицы, пока он направлял их на нужные места. Просто указывая пальцем, он серебряным пламенем выводил руны на каждом квадратном футе стен лаборатории. Каждый знак был призван усилить и сфокусировать энергию, которую мы собирались призвать. При свете свечей или магическом освещении руны мерцали, отбрасывая яркие блики во все уголки комнаты.
Когда он закончил, помещение выглядело поистине впечатляюще, и я даже немного позавидовал. Когда он уйдет, я решил занять его. Я надеялся, что тоже скоро уйду, но не собирался покидать Баровию навсегда. Моя главная надежда и желание заключались не в том, чтобы навсегда покинуть Баровию, а в том, чтобы воссоединить ее с планетой, от которой она отделилась. С приходом Азалина я осознал, что Баровия очень провинциальна и ее развитие на многих уровнях практически застопорилось из-за полной изоляции. Запертая в этом кармане Туманов, она может погибнуть из-за отсутствия внешних стимулов и торговли. А если Баровия погибнет, сколько еще я смогу продержаться, тщетно пытаясь подпитываться от ее гниющего трупа?

***

Из личных дневников Азалина, продолжение

Наконец-то я свободен, по крайней мере от гнетущей, удушающей атмосферы замка Равенлофт. С момента моего прибытия прошёл почти год, и мне давно пора покинуть его и Баровию.
Сначала я подумывал о том, чтобы отобрать эти земли у фон Заровича, но только при условии, что их можно будет каким-то образом перенести из этого маленького мира в более обширный, откуда я родом. Променять власть там на власть здесь было бы унизительно для человека с моими способностями. С таким же успехом можно было бы попросить ястреба променять вольный полёт над охотничьими угодьями на клетку. А вот присоединить эту клетку к более обширной территории, на которой обитает ястреб, — совсем другое дело.
С этой целью я попытался тайно наладить регулярные контакты с представителями баровийской знати, начав с барона Латоса, который, как мне казалось, был наиболее податлив к моему влиянию. Но это оказалось пустой тратой времени. Я узнал, что фон Зарович строго-настрого запретил кому бы то ни было связываться со мной, и, как и в моих собственных землях, в Баровии его слово — закон, и никто не осмеливается его нарушать, чтобы не оказаться в его печально известных темницах. Я могу согласиться с мотивами, лежащими в основе этой политики, но она чертовски мешает моим планам.
Знать боится его, и я мог бы обернуть этот страх себе на пользу, но они боятся меня ещё больше. Я не знаю точно, что он им сказал, но они при каждой возможности избегают меня, и у меня сложилось стойкое впечатление, что даже не стоит пытаться что-то изменить, потому что это было бы слишком очевидно для Страда. Я мог бы это сделать, но на то, чтобы заставить их всех, одного за другим, стать моими сторонниками, ушло бы много времени, и фон Зарович заметил бы это и остановил меня задолго до того, как я добился бы какого-либо существенного прогресса.
Гораздо лучше сосредоточиться на главном — побеге, а уже потом думать о том, как занять его место, если я всё ещё буду этого хотеть. Когда придет время, лучше всего будет просто убить его. Он так крепко держит дворянство в своих руках, что без него они и сами не знают, что с собой делать. Насколько я могу судить, сильный лидер, занявший его место, скорее всего, будет принят благосклонно. Ни у кого здесь не хватит смелости даже подумать о том, чтобы бросить ему вызов.
В качестве альтернативы я подумывал о том, чтобы опереться на крестьянство, но и они не горят желанием что-то менять. Они крайне недоверчивы к чужакам, а о том, что я не из Баровии, уже давно всем известно. Как и дворяне, они меня боятся, так что, похоже, их единственная сила — это полная инертность. Фон Зарович также распускает обо мне нелепые слухи, чтобы посеять среди них еще большее беспокойство. Похоже, что в том, что касается меня, он не хочет давать мне даже самых маловероятных возможностей. Возможно, если того потребуют обстоятельства, я смогу найти в их рядах человека, которым легко будет манипулировать. Это гораздо проще, чем пытаться заставить выполнять свои приказы не желающую этого и не умеющую этого делать армию. Для этого я могу просто оживить несколько тысяч трупов. В Баровии их предостаточно благодаря правителю этой несчастной страны.
Что касается его драгоценных вистани, то я с ними не общался, хотя часто чувствую, что они наблюдают за мной. С тех пор я пересмотрел свое мнение о том, что он их боится. Когда речь заходит о них, он, похоже, считает себя снисходительным покровителем, а вистани — пешками, которыми можно манипулировать. И я подозреваю, что в их отношениях проявляются обе эти черты. Для меня это не имеет значения, поскольку вряд ли я смогу сделать их своими союзниками в борьбе против него. Если дело дойдет до конфликта, мне просто придется считать их врагами и действовать соответственно.
Фон Зарович ничего не знает об этих размышлениях, а если и знает, то блефует и лжет так, как это не под силу ни человеку, ни нечеловеку. Я наблюдал за ним в самых разных состояниях и знаю, что распознал бы любую фальшивую ноту в нашем общении. Когда дело доходит до этого, он не так уж сильно отличается от сброда, которым правит, хотя ему и хотелось бы думать иначе. Мне приходится прилагать чуть больше усилий, чтобы сохранять видимость обмана, но его можно одурачить и ввести в заблуждение, как и всех остальных.
Несмотря на многочисленные слабости, он мог бы стать грозным противником, если бы мы поссорились. Наше соглашение по-прежнему в силе и должно оставаться таковым до тех пор, пока я не смогу сбежать.
Пока что заклинание, которое я наложил, чтобы он не видел, что скрывается под моей внешней иллюзией, работает. Часто, когда мы заняты какими-то новыми заклинаниями, на его лице появляется озадаченное выражение, и я почти слышу, как медленно ворочаются его мысли, пока он пытается найти ответ на возникший вопрос. Он пытается скрыть это, несомненно желая утаить от меня эту свою уязвимость. Я много раз замечал, как он набирал в грудь воздуха, чтобы задать вопрос, но так и не решался его озвучить из-за действия заклинания. Я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться над его тщетными попытками сложить все воедино, но благоразумно сохраняю самообладание.
Не стоит его недооценивать, ведь он невероятно быстро и уверенно осваивает магию. За последние несколько месяцев он впитал в себя все крупицы знаний, которыми я был готов с ним поделиться. Кое-что я от него скрыл, чтобы он не превзошел меня в этих областях, но по сравнению с тем, как я сам осваивал это искусство, он продвигается пугающе быстро. За этот короткий срок он изучил и освоил то, на что у меня ушли многие десятилетия.
А как же ему нравится помыкать мной! Он прекрасно осознает свой гений и часто ведет себя невыносимо, находя для себя мелкие развлечения в том, чтобы досаждать мне. В Орте некоторые правители даже платили за то, чтобы при дворе у них был какой-нибудь разодетый в пух и прах шут. Я никогда не тратил время на подобную праздность, но вынужден был терпеть эту роль. Теперь, когда я живу в собственном доме, мне не придется терпеть его общество так часто, как раньше.
Я всегда должен помнить, что для него не существует слишком сложных заклинаний, а его успехи в их освоении и применении поистине поразительны. Это серьезная угроза, и единственный способ защититься от того, что он может обратить против меня полученные знания, — это вести себя так, будто я по-прежнему превосхожу его в Искусстве. Пока он думает, что может научиться у меня большему, он не станет докучать мне. По правде говоря, я по-прежнему более искусен и могущественен, но остро ощущаю свой недостаток в том, что не могу изучать новые заклинания. У него таких ограничений нет, он преуспел в разработке и изобретении новых плетений и не боится их применять.
Возможно, было ошибкой так много ему рассказывать, но для успешного побега нам обоим нужно было на равных делиться знаниями в определенных областях, так что ничего не поделаешь. Однако я предпринял меры, чтобы защитить дом от его слежки без моего ведома. Я уверен, что у него есть какое-то заклинание или устройство для подглядывания, и часто ощущаю его присутствие у себя за спиной. Думаю, он не подглядывает слишком пристально, опасаясь, что я раскрою его игру. Но теперь уже слишком поздно. Я его раскусил, но пока позволяю ему продолжать в том же духе. Знание того, что его интересует, поможет мне защититься от него в будущем, если это будет необходимо.
Теперь я почти не нахожу недостатков в этом доме. Все свои первоначальные претензии я устранил во время его реконструкции. По сравнению с тем, к чему я привык в Орте, он невелик, но вполне подходит. Самое важное в этом доме — лаборатория, и, несмотря на примитивные условия, она не уступает тем, что я использовал в прошлом. Единственное, на что я могу пожаловаться, — это на то, сколько времени ушло на ее строительство. Ограниченность ресурсов Баровии, нехватка квалифицированных рабочих, ужасная погода — казалось, все сговорилось, чтобы я оставался в ловушке в замке Равенлофт всю зиму. Фон Зарович был слишком мягок со своими рабочими. Всякий раз, когда я пытался заставить их работать быстрее и продуктивнее, он подрывал и без того шаткое влияние, которое я оказывал на них. Этого бы никогда не случилось, если бы я полностью отвечал за проект. Я бы заставил их работать день и ночь, наплевав на погоду и усталость. Проект был бы завершен в четыре раза быстрее.
Хотя мне и приходилось сдерживать свой гнев, отчасти из-за нашего соглашения, а отчасти потому, что мне все еще нужен фон Зарович, чтобы накладывать заклинания, которым я не могу научиться, я не тратил время впустую и использовал его, чтобы обогатить свой разум, разграбив его библиотеку. Меня поражает, что он смог собрать такое количество книг, учитывая его положение. Это еще одна причина присоединить Баровию к моим владениям, когда я вернусь на родину. Я не хочу, чтобы такая прекрасная коллекция пришла в упадок после смерти ее владельца.

***

543 год по баровийскому календарю, Баровия

Снова наступила середина лета, и Азалин объявил, что наконец-то готов применить заклинание для побега. Он несколько месяцев готовился к этому. Последние этапы были довольно сложными и настолько расширили мои магические способности в определенных областях, что с постоянной практикой то, что когда-то давалось с трудом, стало для меня второй натурой. Это был другой стиль работы с заклинаниями, не похожий на тот, к которому я привык. Он требовал новых ментальных практик и большой выносливости. Если бы я был обычным человеком, одни только тренировки измотали бы меня до предела. Местное крестьянство страдало от моего возросшего аппетита, поскольку запасы в моем подземелье были на исходе. Я был так занят этим проектом, что пренебрегал своими обязанностями по поддержанию порядка, и это стало нормой.
Что касается Азалина, то он решил поэкспериментировать и объединить мое заклинание перемещения — то, с помощью которого я перенес его из замка в дом, — с заклинанием призыва из своего арсенала. Я говорю «поэкспериментировать», потому что смешивание заклинаний — опасная практика. Малейшая несовместимость может привести к катастрофическим последствиям — как в случае с дырой, прожженной в каменной стене, — и тогда под удар попаду я. Несмотря на то, что Азалин был мастером в этом непростом деле, выполнять заклинание предстояло мне. И снова он не стал учить заклинание сам, а настоял на том, чтобы его применил я.
— Нужно точно рассчитать время, это твоя задача, — сказал я, когда он в последний раз проверил проводку и уровень жидкости в стеклянных емкостях.
— Я буду занят тем, что буду удерживать и поддерживать энергию.
— Я могу сделать это не хуже, а то и лучше.
— Значит, для тебя это слишком сложно?
— Вовсе нет, но я думаю, что для тебя это слишком сложно. — Мне было очень любопытно, почему он не стал сам изучать новое заклинание, ведь так было бы безопаснее для нас обоих.
Он продолжил, как будто не слышал меня.
— У тебя нет ответа на этот вопрос?
— На какой вопрос? — огрызнулся он. — Если хочешь продолжить теоретическую дискуссию, я с радостью тебя выслушаю, но не сейчас. До солнцестояния меньше часа, и я не могу тратить время впустую. Тебе тоже стоит подготовиться к этому испытанию.
— Я готов настолько, насколько это вообще возможно.
— Тогда оставь меня наедине с оставшимися делами.
Так он и не дал ответа на эту маленькую загадку. Возможно, путешествие через Туманы лишило его способности изучать новую магию. Если так, то он вряд ли захочет делиться этой уязвимостью с потенциальным противником. А что, если то же самое произойдет со мной, когда я пересеку барьер? Это был риск, но я был готов его пойти. Ни один маг не может знать все заклинания на свете; это как зависимость от вина, но у меня их было так много, что я решил, что какое-то время смогу обходиться без них, если это поможет мне сбежать.
Критический час настал, и все наконец было готово. Нам оставалось только ждать, когда луна окажется в нужной точке. Мы могли видеть ее через круглое стеклянное окно, которое он сделал на крыше башни высоко над нами. Каждое круглое стекло было отшлифовано особым образом, чтобы усилить свет. Как только луна окажется точно в центре, мы призовем и сосредоточим в себе энергию солнцестояния, после чего он возьмет на себя управление и позволит мне открыть портал. Если все пройдет хорошо, мы сможем пройти через него на план Орт и наконец обрести свободу.
В центре огромного зала была невысокая круглая стена, по конструкции напоминавшая загон для овец. Только вместо плоских камней, беспорядочно наваленных друг на друга, это было гладкое произведение искусства. Всю зиму гончары изготавливали один в один одинаковые белые керамические кубы, тысячи кубов. Затем каменщики с помощью специального раствора, который сотворил Азалин, укладывали их рядами с математической точностью. Готовый круг был высотой по пояс, диаметром в дюжину футов, а толщина стены составляла фут. Азалин сказал, что она выдержит любую магическую энергию, придав ей форму, которую мы сможем легко контролировать и использовать.
Я надеялся, что он прав. Сила солнцестояния была очень велика. В прошлом я не раз успешно ее использовал, но никогда не применял в таких масштабах. Одно дело — наслаждаться ласковым летним дождем в безопасном помещении, и совсем другое — противостоять неконтролируемой силе грозовой молнии на открытой горной вершине.
Азалин занял позицию в восточной части круга, а я встал наготове в западной. Мы оба пристально смотрели на окно над нами. Луна была почти в зените.
— Ну вот, — прошептал он. — Начинай!
Я повиновался, повторяя за ним слова силы и притягивая первый нитевидный поток энергии, проникающий сквозь оконные стекла. Нити, невидимые для обычного зрения, тянулись к нам обоим, и я почувствовал, как моя собственная нить обвивается вокруг меня. Вытянув руки, я направил ее в круг. Я закрыл глаза, но мысленно отчетливо видел всю комнату, видел тонкие бледные лунные лучи, скользящие по моим конечностям в ответ на мою волю. В дюжине футов от меня Азалин делал то же самое.
Наши голоса звучали все громче, привлекая все больше серебристо-голубого света из окна. Комната гудела от нарастающей силы. Я начал непроизвольно дрожать, когда эта сила хлынула через меня, — не от страха, а от невероятного восторга. Это было похоже на боевую лихорадку — без страха, угрызений совести и даже гнева. Все, что имело значение, — это ликующая радость от чистого разрушения. Нет ни начала, ни конца, только алое пламя настоящего.
Когда луна достигла зенита, нам пришлось кричать, чтобы нас было слышно сквозь рев света. Он хлынул через окно, заполняя круг, над которым мы стояли, а затем перелился через край, но свет поднялся вверх, приняв цилиндрическую форму. По мере вращения цилиндра от него отлетали маленькие искорки, которые быстро скользили по стеклянным и медным конструкциям. Треск крошечных молний усиливал шум. Я едва слышал, как выкрикиваю последние слова.
Азалин продолжал читать заклинание. Я едва различал его губы в ярком свете. Он сделал несколько широких взмахов руками и стал ждать, но ничего не происходило. Он повторил взмахи, и цилиндр начал медленно менять форму: верхняя часть отодвинулась от окна, нижняя — от пола. Он продолжал быстро вращаться в воздухе, но по мере сжатия энергии его вращение стало меняться: сначала он двигался по диагонали, а затем вертикально. Через несколько тревожных мгновений цилиндр постепенно принял форму идеальной светящейся сферы.
Я предвидел это, так как уже видел подобное в хрустальном шаре Илки. Но в видении не было такого оглушительного шума. Вибрация от него пронизывала все мое тело, до самых костей. Я хотел отступить, но не мог пошевелиться, все еще вытянув руки и направляя в сферу еще больше силы.
Азалин, его голос срывался от напряжения, крикнул мне, чтобы я начал следующий этап заклинания, и взял на себя задачу удерживать свет в стабильном состоянии.
Я выкрикнул слова и тут же почувствовал, что что-то изменилось. Сфера раздулась, увеличив свою окружность вдвое, и вышла за пределы сдерживающих ее стен. Я почувствовал жар, когда она приблизилась ко мне, оказавшись в нескольких сантиметрах от моего лица. Голос Азалина перекрыл шум, и сквозь яркий свет я увидел, как он делает особый жест, чтобы взять ситуацию под контроль.
Это не сработало. Он повторил жест еще дважды, и сфера начала сжиматься, а ее яркость усилилась.
Я попытался проникнуть в нее мысленным взором, глядя на нее так же, как на кристалл. На мгновение я увидел проблески зеленого и золотого. Я сосредоточился и наконец увидел то, что находилось за пределами сферы, — картину, которую не видел уже два столетия: прекрасную зеленую землю, залитую летним солнцем. За холмистыми полями возвышались горы — длинная гряда совершенно незнакомых мне вершин.
— Открой проход! — приказал Азалин.
Я скорее ощутил его присутствие в своем сознании, чем услышал, и быстро перешел к завершающей фазе заклинания. Изображение задрожало и стало четче, увеличиваясь в размерах, пока не приобрело форму человека в натуральную величину. И тогда я понял, что это настоящий дверной проем — и он открыт.
В него лился дневной свет.
Я мог бы выжить, если бы пришлось. Там были деревья, под которыми можно было найти временное укрытие. При необходимости я мог бы зарыться в землю, пока ожоги не стали слишком сильными. Но пока я без сознания, я во власти Азалина. Придется рискнуть.
Он что-то крикнул, но я уже не могла разобрать слов. Рев усилился и превратился в пронзительный вопль, от которого зазвенели зубы. Я произнес последние слова заклинания и увидел, как Азалин подтягивается на краю круга. Сквозь видение в сфере я смутно различил его фигуру на стене.
Я почувствовал, что контроль ослабевает, когда его внимание рассеялось. Все помещение задрожало, словно сама земля вздыбилась.
Зеленая земля поблекла и внезапно стала туманной. Дверь все еще была открыта, я знал, что она открыта.
Азалин собрался с силами и прыгнул к ней. К… туману. Туман заполонил сияющую сферу.
Его движение внезапно остановилось. Он завис в центре сферы, словно муха в паутине, медленно вращаясь и кувыркаясь.
Сфера начала расти и стала такой яркой, что на нее невозможно было смотреть. Шум стал невыносимым. Я предпринял последнюю попытку удержать ее, понимая, что это бесполезно: я уже ничего не мог контролировать. Будущее, показанное кристаллом Илки, вот-вот должно было стать прошлым. Мое последнее заклинание иссякло, и я бросился к внешней стене круга, чтобы укрыться за ней за мгновение до того, как взрыв сотряс помещение.
Его сила обрушилась на меня, ударила по покрытым символами стенам и рикошетом разлетелась во все стороны. Первыми полетели стеклянные сосуды, и их содержимое, булькая, взметнулось вверх отвратительными фонтанами, прежде чем они разбились вдребезги. Осколки разлетелись во все стороны, словно стрелы. Я закрыл голову руками и приготовился к тысячам уколов, от которых меня пронзала боль. Но это было не так страшно, как огненный шар.
В тот момент я не понимал, что это было. Все произошло слишком быстро, чтобы я мог осознать происходящее. Я услышал над головой ужасный низкий гул, словно огромный молот бешено колотил по гигантскому барабану. Звук был такой, что мне показалось, будто моя голова вот-вот лопнет. Я съежился и попытался превратиться в туман, чтобы сбежать, но мое тело упрямо оставалось в человеческом обличье. Должно быть, энергия, бушевавшая в комнате, нарушила мою способность менять форму. Огромные, вышедшие из-под контроля силы прижали меня к твердому полу, словно желая раздавить в лепешку, а затем на меня обрушилась волна обжигающего жара. Все это длилось не больше секунды, но мне казалось, что прошли годы.
А потом наступила тишина. Абсолютная тишина. Я был уверен, что оглох.
Когда я наконец осмелился открыть глаза и пошевелиться, тишина была почти осязаемой, а воздух — густым, молочно-белым туманом, который лениво клубился вокруг меня. Но это был не пограничный туман, а пар, поднимавшийся от вытекших жидкостей, которые до сих пор кипели на каменном полу. С некоторым облегчением я понял, что слышу их шипение. Мой обычный слух не пострадал, но чувствительность к магии была перегружена из-за чрезмерной стимуляции. В голове звенело, но в остальном я был цел и невредим. Многочисленные порезы, полученные от разлетевшихся осколков стекла, заживали, а от ужасного огня меня спасло специальное защитное кольцо, которое я всегда носил. Что касается остального...
Сказать, что в комнате царил хаос, — значит не сказать ничего. Целыми остались только круглая стена и сама башня, все остальное было разбито вдребезги. Все, что было деревянным, обуглилось почти дотла, осколки стекла расплавились там, где упали. Сигилы уже не отливали серебром, а почернели до черноты, как стены, окрашенные дымом. Круглое окно над алтарем исчезло, а свинец, которым были закреплены исчезнувшие стекла, все еще был горячим и капал на каменный круг.
Я с трудом поднялся на ноги и огляделся в поисках Азалина. Он не успел выбраться через проем. Он вообще не успел выбраться.
Его тело лежало у западной стены, куда его, должно быть, отбросило взрывной волной, как лист на ветру. Одежда была разорвана в клочья, но это было наименьшим из зол. Взрыв, по всей видимости, высосал из него все жизненные силы, оставив лишь иссохшую оболочку. Он был похож на одного из моих слуг-скелетов, только на костях у него осталось чуть больше плоти. Я видел его ребра, очертания сморщенного сердца и легких, бугорки суставов. Хуже всего было его лицо: ястребиные черты сморщились и высохли, губы растянулись в вечной ухмылке смерти, обнажая зубы, а кожа на черепе потрескалась, как старый пергамент, усеянный спутанными клоками редких волос. Комнату наполнила вонь разложения, перебивающая все остальные запахи.
Вернуть его было невозможно. Те немногие жрецы, что остались в Баровии, не обладали силой, способной вернуть к жизни мертвого, а у меня не было заклинаний, которые могли бы ему помочь. Похоже, мне придется пополнить свою дворцовую стражу еще одним слугой.
Проклятие. Столько трудов — и все впустую. Что же пошло не так? Туман. Должно быть, дело в проклятом тумане.
Эта мерзкая субстанция, которая всегда была источником моих бед, вмешалась и полностью нарушила действие заклинания. Азалин советовал мне провести церемонию разрыва связи, но я решил этого не делать. Я был уверен, что если пройду через портал, то Баровия тоже последует за мной, чтобы воссоединиться со своим изначальным планом — если он вообще существовал. Я давно подозревал, что существует множество альтернативных реальностей, которые сильно отличаются друг от друга, но при этом удивительно похожи. Азалин отнесся к моей теории о том, что я заберу с собой Баровию, с искренним презрением, но решил не мешать мне, полагая, что, по крайней мере, сам сможет беспрепятственно уйти. Возможно, мир, который мы видели, был настолько непохож на Баровию, что они каким-то образом отталкивались друг от друга. Возможно, мне не стоило быть таким упрямым. «Тысяча проклятий!» — выругался я про себя, разъяренный, но измученный до глубины души.
Придется начинать все сначала. Несмотря на усталость, я знал, что предприму еще одну попытку. Азалин проделал колоссальную исследовательскую работу, заложив основу, которой я мог воспользоваться, но сначала мне нужно было проанализировать каждый шаг, чтобы понять, что именно пошло не так. Без его помощи на это могли уйти месяцы, даже годы, но ничего не поделаешь, я как-нибудь...
Мои разочарованные и гневные размышления прервал шорох, донесшийся со стороны тела Азалина. Я повернулся, чтобы посмотреть, в чем дело, и у меня округлились глаза, а волосы на шее встали дыбом.
Оно двигалось — это жалкое разлагающееся существо двигалось. Я застыл на месте, словно окаменев от ужаса, и ждал, что оно закричит, ведь оно наверняка испытывало немыслимую боль из-за того, что случилось с его телом. Но оно не издавало ни звука, только скребло паучьими лапками по каменным плитам и скрежетало обнаженными костями. Его движения были вялыми, заторможенными, как и мои несколькими мгновениями ранее.
Затем воздух вокруг его иссохшего тела задрожал. Плоть, покрывавшая его лицо, налилась, стала целой и здоровой. Черты его лица приобрели привычный вид, хотя глаза оставались закрытыми. Скелетное тело обрело нормальный вид; рваные и пыльные лохмотья срослись и снова превратились в роскошные бархатные и меховые одежды, а кожа его ремня и сапог стала выглядеть как новая и упругой.
Это была всего лишь иллюзия, которую он так тщательно и постоянно поддерживал, и теперь я понял почему. До меня постепенно начало доходить осознание того, что я вижу.
Азалин был личем, трижды проклятым личем.
Первым моим непреодолимым порывом было уничтожить эту тварь. Это была угроза гораздо более серьезная, чем все, с чем я сталкивался до сих пор, но я понимал, что даже отдаленно не готов к такому испытанию. Если бы я в совершенстве владел своими самыми мощными заклинаниями и оружием, у меня, возможно, был бы шанс. Но он быстро приходил в себя, и от моего следующего действия зависело, выживу я или погибну. Вторым моим порывом было самосохранение. Я тихо лег на землю и закрыл глаза.

Это было самое трудное решение в моей жизни — лежать, притворяясь оглушенным, в то время как в десяти футах от меня шевелился мой злейший враг.

Назад: Глава 5