Татьяна, любовь моя, беги ко мне!

Она тут же откликается на мой зов. Яркая, как расплавленное серебро, она бежит ко мне, протягивая руки. Ее лицо сияет такой радостью, что мое сердце разрывается от чистого счастья при виде этого.

Туман.
Клубится вокруг меня. Окружает меня.

Её смех — как пение птиц. Я подхватываю её и поднимаю высоко, смеясь так, как не смеялся уже века. Её милое прекрасное лицо улыбается мне, медные волосы развеваются в лучах тёплого летнего солнца.

Туман.
Проникает в моё тело. Пронзает душу.

Я притягиваю её к себе, крепко прижимаю — так, чтобы её больше никогда у меня не отняли. Я держу её, лелею её, моё сердце настолько полно любви, что я больше не в силах даже произнести её имя.

Туман.
Затягивает мой разум. Размывает мысли. Вскипает белая пелена, и огромная сила, словно рука гиганта, вырывает её из моих рук. Я кричу её имя, пытаюсь… но не могу вспомнить... её... имя...

Туман.
Поглощает мои мечты. Крадёт мои воспоминания...

***

Я проснулся от собственного жалкого вопля отчаяния. Если бы кто-то взял дубовый брус и вбил его мне между ребер, я бы не страдал так сильно. Она со мной, моя Татьяна...
Пока не пришли Туманы.
Я рухнул на спину, постанывая и проклиная мир и всю его тьму за эту боль. Прошло какое-то время, прежде чем я смог отвлечься от мучительных ощущений и оглядеться. С немалым удивлением я понял, что нахожусь не в своей обычной крепости в склепе под замком Равенлофт, а высоко над ним, в гнезде, которое я вырубил в северной части горы Гакис.
Как, черт возьми, я здесь оказался?
Осмотрев себя, я увидел, что моя одежда грязная и порванная, а на теле видны следы недавних ран, хотя многие из них уже зажили.
Потом я вспомнил безумный вихрь, который создал Азалин в своей башне. Я шагнул прямо в него и последовал за ним по вращающемуся ослепительному туннелю в... какое-то место... которое я никогда не видел и даже не мог себе представить. Воспоминания о некоторых лицах становились все более размытыми и тусклыми, даже когда я пытался вспомнить их имена. Это было все равно что пытаться ухватить ускользающий сон: чем больше я напрягался, тем быстрее он ускользал. Самое ужасное, что я знал: это был не сон, а реальность, пережитая в прошлом. Без тени сомнения я знал, что физически находился в каком-то месте далеко от Баровии вместе с Азалином, и мы... мы...
На этом мои воспоминания обрывались. Проклятие.

Неужели жители Баровии чувствовали то же самое, когда их разум менялся, из-за влияния земли домена? Возможно, нет, ведь я прекрасно осознавал, что что-то произошло, просто не мог вспомнить подробностей, и это приводило меня в бешенство.
А что стало с этим ублюдком Азалином? Наверное, сидит в своем поместье в таком же полубессознательном состоянии, как и я. На это можно было надеяться. Может, он даже пострадал сильнее, чем я. Весьма обнадеживающая мысль.
Я поднялся на ноги, неожиданно стряхивая с себя слой пыли и паутины. Сколько же я здесь пролежал? На земле отчетливо виднелся отпечаток моего тела, свидетельство довольно длительного воздействия непогоды. В конце концов, это была всего лишь грубая запасная берлога, не такая изысканная и удобная, как мой склеп. Что бы ни случилось, это должно было быть что-то серьезное, раз меня перенесло сюда, ведь я всегда держал при себе это заклинание на крайний случай, оно переносило меня именно в это место. До сих пор в нем ни разу не было необходимости. Должно быть, я и правда сильно пострадал, раз оно сработало.
Неужели Азалин наконец решился меня убить?
Об этом я тоже ничего не помнил.
Подойдя к узкому входу в пещеру, я выглянул на северные окраины Баровии и с ужасом обнаружил, что снег почти сошел. Горные зимы всегда суровы, они начинаются рано и длятся долго, но вездесущее белое покрывало почти исчезло, уступив место свежей зелени.
Но... но ведь еще вчера была ранняя зима, а теперь наступила весна. В небе висела новая луна — старая и убывающая. Для меня прошли месяцы, а я и не заметил.
По спине поползло почти забытое чувство, когда я начал осознавать, как долго отсутствовал. Хуже всего было то, что я понял, что именно я чувствую: страх.
Что же случилось?

Я не позволил себе поддаться этой слабости и решительно подавил ее в себе. Единственным лекарством от страха было знание, а получить его было не так уж сложно. Для начала можно было вернуться в замок Равенлофт.
Попытка вспомнить заклинание перемещения — а я торопился — не увенчалась успехом. Сложные слова отказывались складываться у меня на устах, и я мог лишь заключить, что уже использовал его, хотя и не помнил при каких обстоятельствах. Я издал короткий раздраженный рык, а затем начал превращаться в летучую мышь. По крайней мере, эта способность не была забыта.
Я облетел Гакис и направился к своему замку, который, как и прежде, возвышался на скалистом шпиле. Здесь тоже лежал снег, но только в глубоких впадинах, где никогда не рассеивалась тень. Двор, который несколько часов в день освещался солнцем, падавшим на него через навесную стену, был свободен от снега, и теперь там царили грязь и молодая трава.
Однако замок выглядел заброшенным. Подлетев ближе, я увидел, что маленькие домики и мастерские, которые я построил для стеклодувов и других ремесленников, опустели — судя по их плачевному состоянию, уже как несколько месяцев. Большинство баровийцев, как только позволяла погода, обновляли свои жилища, покрывая их новым слоем краски после суровой зимы. Я увидел доказательства этого, когда облетел замок, чтобы взглянуть на деревню внизу. Жизнь там шла своим чередом, но в замке, казалось, все замерло.
Опустившись на дорожку перед своей спальней, я толкнул дверь и прислушался. Все было тихо, как и всегда. Я быстро осмотрел основные помещения замка и не обнаружил ничего подозрительного. Мои слуги-скелеты стояли или расхаживали по своим постам, не потревоженные. Библиотека была такой же, как я ее оставил, хотя из-за наложенных на нее защитных и сохраняющих чар в ней не было заметно следов времени.
А вот подземелья — совсем другое дело. Большинство заключенных там умерли, что было вполне ожидаемо, ведь именно для этого их туда и поместили, но вонь и гниение были невыносимы даже для меня, а мне не нужно было дышать. В живых остались только двое несчастных, едва державшихся на ногах в своих камерах, голодных и почти обезумевших, что сводило на нет смысл их заточения, ведь безумие — это своего рода побег. Я проголодался и, памятуя о полученных ранах, устроил себе пир, чтобы поскорее исцелиться.
Их кровь была вполне пригодна для питья, хотя я пробовал и более вкусную, но от полумертвого скота многого не дождешься. Надо будет в ближайшее время пополнить запасы, надеюсь, на этот раз чем-то получше. А пока я приказал своим слугам открыть камеры и вынести все тела.
Те, что были еще относительно целы, я велел отнести в свою мастерскую для последующей реанимации.
Немного придя в себя, я вернулся в свою комнату, чтобы снять лохмотья и переодеться, а затем принялся за свои магические книги, чтобы освежить в памяти некоторые важные заклинания. Кроме того, я нашел целую стопку посланий от своих осведомителей среди бояр, а также записки от вистани, в которых сообщалось обо всех мелких интригах и слухах, о продвижении пограничных отрядов и их учениях, но ничего по-настоящему важного. За все это время в Баровию не забрел ни один новичок. Судя по всему, мое долгое отсутствие ни на что не повлияло. Я не знал, радоваться мне или обижаться, и в конце концов решил пока не обращать на это внимания. У меня были дела поважнее. Через час я был готов к путешествию и отправился в путь.
В один момент я был в своем кабинете, а в следующий — в поместье Азалина. Или, по крайней мере, на месте, где оно когда-то стояло.

От дома не осталось ни следа, ни одного кирпича, ни одного гвоздя. Передо мной был идеально выдолбленный кратер диаметром около 60–70 ярдов. Края его сгладились под воздействием погодных условий, но не сильно. В самой глубокой его части, на глубине около 30 футов, постепенно скапливалась вода. Растительность внутри круга не прижилась, хотя по краям он был покрыт густым и здоровым подлеском. Это была совершенно мертвая зона, и местные жители, несомненно, сочли бы ее средоточием страхов и суеверий, как только узнали бы о ней.
Я не чувствовал в ней ничего подозрительного, кроме сильного всплеска негативной энергии вдоль скрытых энергетических линий в земле, что, вероятно, было связано с тем, что Азалин прожил здесь почти 40 лет. Кроме этого, не было никаких следов ни дома, ни башни.
Ни Азалина.
Он был совершенно не способен на такое масштабное перемещение. Для этого потребовались бы чары, с которыми он не умел работать. Значит, это сделал кто-то другой — если это вообще можно назвать разрушением. Возможно, дом находился в другом месте Баровии. Если так, то мне придется найти его и моего пропавшего гостя. Мне было все равно, жив он или мертв, я даже надеялся, что, он мертв, и с моих плеч свалится груз проблем.
— Значит, ты тоже выжил, — раздался позади меня резкий голос.
Я резко обернулся, злясь на себя за то, что позволил кому-то подойти ко мне незамеченным. Возможно, я еще не до конца оправился от того, что произошло в воронке.
Азалин стоял в густой тени древнего дерева, заложив руки за спину. Он выглядел невредимым, но это ничего не значило, ведь его внешность была иллюзией.
— Удивлен? — резко спросил я, разжимая кулаки.
— Не особо. — В его поведении было что-то странное. Он казался непривычно подавленным и отстраненным. Неужели он тоже потерял память? В тот момент я бы многое отдал, чтобы это выяснить, но не собирался выдавать свою неосведомлённость и спрашивать его об этом.
— Что на этот раз пошло не так? — спросил я, как делал уже много раз за эти годы.
Он ответил не сразу.
— Не знаю, — наконец пробормотал он.
Что это было? Обычно его реакцией на неудачу был либо хладнокровный анализ, либо приступ ярости. Эта… пассивность не на шутку встревожила меня. Неужели его охватило отчаяние? Или это смирение? И то, и другое лишь подливало масла в огонь моего гнева.
— Ты… не… знаешь. — Я ждал, что он заговорит снова. И ждал. Но он по-прежнему молчал. Это приводило меня в ещё большее бешенство, чем если бы он впал в ярость. Если бы я остался ещё хоть на мгновение, то потерял бы самообладание и сделал бы что-то, о чём мы оба пожалели бы.
Я совершил трансформацию и снова взмыл в небо. Последнее, что я увидел перед тем, как покинуть это проклятое место, — это Азалин, уставившийся на бесплодную пустошь, на месте которой когда-то стоял его дом.

***

В последующие недели мы продолжали наши исследования, изучали всевозможные книги и свитки в надежде найти хоть какую-то зацепку, которая вывела бы нас из нашей общей тюрьмы. Азалин, казалось, делал всё без особого энтузиазма, так как будто он отчаялся когда-либо сбежать. Если это действительно было так, то я понимал, что вскоре ситуация может стать опасной. Если он смирился с тем, что останется в Баровии, то, возможно, наконец решится бросить мне вызов.
Эти мысли не давали мне покоя все те дни, что прошли после провала нашей последней попытки побега. Я следил за ним как никогда пристально. После вечернего ужина и решения всех мелких дел, требовавших моего внимания, я проводил оставшиеся часы, когда не был вынужден находиться рядом с Азалином, за чтением свитков и книг в поисках подсказок, которые помогли бы мне его уничтожить. Первоначальный восторг от того, что я узнал его имя, вскоре сменился разочарованием, когда я понял, что не могу использовать эту информацию против него. Кроме того, я часто обращался к своему хрустальному шару, чтобы следить за ним.
Поэтому однажды вечером я был крайне встревожен, обнаружив, что нигде в Баровии не могу найти его следов. Накануне вечером мы встретились, чтобы обыскать разрушенный монастырь, в котором он почувствовал резонанс от какого-то магического предмета. Свиток, который он нашел, оказался бесполезным для наших целей, и перед расставанием мы обменялись резкими словами. Даже если я разозлил Азалина настолько, что он решил покинуть эти земли, у него не было особых перспектив в тех немногих землях, которые недавно соединились с моими. Возможно, кто-то другой наконец избавился от него. Если так, то это избавит меня от этой задачи, но создаст новые проблемы. Любой, кто достаточно силен, чтобы уничтожить Азалина, представляет для меня серьезную угрозу.
Желая узнать правду, я немедленно обратился к своему хрустальному шару. Подняв его высоко над землей, я начал с того места, где стоял особняк, и двинулся по широкой спирали в сторону от него. Ничто не привлекало моего внимания, пока я не повернул на запад и не застыл в изумлении.
Туманных земель на этой границе не было.

Меня одолевали вопросы, главный из которых заключался в том, действительно ли Азалину это удалось. Удалось ли ему вернуть Баровию на ее законное место?
После того как первое волнение улеглось, и я снова смог мыслить здраво, мне пришлось с неохотой признать, что нет, потому что накануне вечером, когда я спускался с горы Гакис, я видел Туманные земли на их обычном месте у восточного горизонта. Так что же я видел — новую землю, соединенную с Баровией?
Я пролетел над Старой Сваличской дорогой, проходящей через Крезк, держа шар высоко над собой. Дорога вела в тупик, в Туманные земли, и по ней ездили только вистани. Теперь же она тянулась через зеленый лес, как будто так было всегда. Я пересек границу и, вновь ощутив прилив сил, увидел фермы и хутора, дома и другие постройки, собранные в деревни и города, и все они, казалось, процветали. Здесь не было ни запустения, как в Араке, ни запуганных людей, как в Форлорне. Это была живая земля с многочисленным населением.
Пройдя по Сваличу до самого конца, я увидел большой город, раскинувшийся на меловых скалах с видом на гавань — море или огромное озеро, в котором стояли лодки у причалов или на якоре в более глубоких водах. Вдалеке виднелся знакомый берег Туманов.
Знают ли люди, что случилось с ними и с их землей? Вряд ли. Если судить по беженцам из Форлорна, то жители этого нового места либо не замечают никаких перемен, либо считают, что так было всегда. Чтобы убедиться в этом, я прикажу вистани отправиться туда и собрать всю возможную информацию.
Город был закрыт на ночь. Видимо, либо они, как и большинство баровийцев, боялись темноты, либо таков был местный обычай для народа, живущего за счет моря. Мне нужно было найти кого-нибудь, кто еще не спал, подслушать их разговор и, возможно, узнать, как они называют эту землю...

Мордент.
Это название вспыхнуло в моей голове, ясное, как вспышка молнии. Я уже бывал здесь.
Воспоминание ускользало от меня, но чувство было очень настойчивым. Я был здесь с Азалином. Эта страна называлась Мордент, а город — Мордентшир, и там был дом... или это была башня?..
Исчезает. Проклятие. Что бы это ни было за воспоминание, оно ускользало от меня, как ртуть. Я мог загипнотизировать практически любого человека и заставить его вспомнить мельчайшие подробности своей жизни, но не мог сделать то же самое с самим собой. Мне было ненавистно осознавать, что я что-то знаю, но отрицаю это знание. Как книга, страницы которой склеены.
С отвращением на лице я отправился на север от города, надеясь, что это пробудит во мне новые воспоминания. Я двигался вдоль побережья, чтобы понять, насколько велик Мордент. Разумеется, я высматривал что-нибудь похожее на замок или какое-нибудь другое укрепление, но не увидел ничего, даже скромных казарм для небольшого местного ополчения. Либо они были очень хорошо спрятаны, либо их вообще не было, что показалось мне странным. Неужели здесь так строго соблюдают закон, что в страже правопорядка нет необходимости? Как у солдата, у меня в крови была настороженность по отношению к вторжению, которая не ослабевала на протяжении почти двух столетий изоляции, но страна, в которой нет армии, вряд ли станет беспокоить своих соседей. Доверчивая, хоть и глупая политика.
Продолжая путь на север, я снова ощутил знакомое чувство, что пересек границу, и оставил Мордент позади. Осматривая местность, я начал узнавать детали, которые видел во время предыдущих визитов, и понял, что вернулся в Ламордию. Уведомление не повторилось — оно не появлялось с момента моего первого визита сюда четыре года назад.
Сколько ещё земель возникло здесь? Насколько далеко зашёл эксперимент Азалина? Осознавал ли он, к чему это привело, или действительно был так же невежественен, как казалось? И почему эти земли примкнули к Баровии, а не наоборот? Безусловно, было бы куда проще переместить одну небольшую землю на Орт, чем позволить её территориям ускользать в этот план.
Однако никаких ответов не последовало.
Я продвигался вперёд, пока не достиг второй границы, затем повернул на восток. В этой новой стране было гораздо меньше лесов, а люди жили куда более разрозненно — судя по тому, как редко встречались дома. Возможно, эти земли считались пограничными, ещё не пригодными для крупных поселений. Здесь были лишь плоские сельскохозяйственные угодья и пастбища — и ни одного настоящего селения.
Зато здесь было множество могильников. Довольно большое их количество. Неужели мёртвые здесь численно превосходили живых? От этой мысли становилось не по себе.
Наконец я наткнулся на узкую тропу, ведущую из лесов Ламордии на плоские равнины, простиравшиеся к северу, и заметил своего рода межевой знак между землями. Это были всего лишь два высоких столба и перекладина — лишь символ, не имевший реальной ценности в качестве настоящих ворот, — но он дал мне ещё одно название для размышлений.

Даркон.
Изысканные буквы были глубоко вырезаны на обветренной перекладине, на которой не было никакой другой информации. Случайно или намеренно, здесь не было ни стражи, ни чего‑либо похожего на пункт сбора пошлин. Когда Баровия ещё была частью остального мира, подобные вещи встречались достаточно часто. Очевидно, тот, кто правил Дарконом, не нуждался в таких доходах. Здесь всё было пустынно, за исключением ещё одного могильника неподалёку.
Я поднялся и пролетел высоко над землёй, следуя по границе между Ламордией и Дарконом, чтобы увидеть, как далеко она тянется. Она тянулась и тянулась, пока противоположная земля не перестала быть Ламордией, и я снова не увидел Баровию. Я следовал вдоль границы, пока не узнал перевал шириной в пять миль между горой Бараток и меньшей вершиной горы Крезк, а за ней — озеро Крезк. Перевал никуда не вёл — то есть прямо в Туман — до нынешнего момента. Точно, как Мордент, Баровия теперь прочно соединилась с Дарконом.
Потребовалось больше времени и гораздо больше путешествий, чтобы масштаб изменений полностью уложился в моём сознании. Даркон простирался на многие и многие мили, охватывая большую часть северной границы Баровии, за исключением небольшого участка — не более лиги, — который был заблокирован Араком.
Но это не могло быть правдой. Граница Баровии с Араком составляла по меньшей мере тридцать миль в длину. Самая северная горная вершина Арака была отрезана Туманом, а теперь её некогда скрытая сторона спускалась в Даркон. Как всё могло так сильно измениться? Соединение земель было таким, что оно изменило их само расположение относительно друг друга. Бесшовно. Даже рост травы не был нарушен.
Как вообще это возможно — изолированные земли, парящие в море Тумана, молча присоединяются друг к другу за мгновение ока? Или Азалин ошибался насчёт своей теории планов, и земли существовали там всё это время, а Туман каким‑то образом скрывал их и препятствовал входу и выходу?
Голова разболелась от усилий концентрации, а шея и плечи затекли в знак протеста против сгорбленной позы, которую я сохранял последние несколько часов. Я позволил образам в кристалле расплыться и угаснуть вместе с моими безответными вопросами, открыл глаза и подождал, пока пройдёт кратковременное головокружение. Эти открытия были увлекательны, но существовали пределы тому, что даже я мог сделать. Илка была права насчёт того, насколько это может утомить. А я ещё даже не начал искать Азалина.
Я снова взялся за дело. На этот раз я сосредоточил свои мысли на моём пропавшем госте, но меня не сразу вознаградили видением его, далёким или каким‑либо ещё. Центр шара оставался упорно непрозрачным. Нашёл ли он способ скрыть себя? И если да, то почему никогда не использовал его раньше? Чистая подозрительность должна была вдохновить его сделать это ранее.
Или он был уничтожен? Какая приятная мысль. Очень ободряющая.

Ещё час — и я испытывал слишком сильный дискомфорт, чтобы продолжать. Я прервал свои поиски, чтобы облегчить пульсирующую головную боль. Мои конечности ощущались неестественно тяжёлыми и вялыми, причина чего стала ясна, когда я взглянул в сторону спальни и увидел бледный свет весеннего утра, просачивающийся сквозь окна. В этот момент я не стал терять времени и немедленно укрылся в склепе, забрав с собой драгоценный кристалл.
Я уснул. Ни один сон и даже воспоминание о сне меня не потревожили.
Проснувшись, мне пришлось напомнить себе, что эта ночь будет короче предыдущей. Было непросто перестроиться: сначала настраиваться на удлиняющуюся зимнюю тьму, а затем отказаться от всего этого ради внезапной весны. Я чувствовал себя так, словно какой‑то вор украл всё время между ними. Вор по имени Азалин. Он и его проклятый эксперимент.
Поскольку особняк исчез вместе со своим обитателем, у меня не было способа вернуться назад и выяснить, что пошло не так. Помимо его дневника, я также скопировал многие из его заметок, потратив целые недели на то, чтобы только переписывать тысячи страниц — простое, хоть и утомительное заклинание. Однако у меня не было возможности сделать то же самое с его последними наработками. Но главным раздражителем было само наличие пустого пятна в моей памяти.
Я вернулся в кабинет, окинул взглядом полки, заставленные бумагами, с некоторым презрением и снова сел перед кристаллом.
Как бы ни было приятно надеяться, что Азалин уничтожен, я должен был знать наверняка. Хотя воспоминания были сильно затуманены, на интуитивном уровне я был уверен, что он всё ещё жив, но не в Баровии. Возможно, он оказался в ловушке в Тумане, но он был достаточно изобретателен, чтобы уже найти способ выбраться оттуда.
На этот раз я проведу ночь, выискивая его в новых странах, исследуя их дюйм за дюймом, если потребуется.
Мордент был первым — и, на мой взгляд, наиболее вероятным — местом для начала моего расследования. В конце концов, мы там бывали.
Размышляя о том, что бы я сделал, окажись я там в затруднительном положении, я подумал, что он либо примкнёт к тому лорду, который управляет этими землями, либо, если обстоятельства будут благоприятствовать, силой захватит себе позицию абсолютной власти. С его магическим опытом это не займёт много времени. Единственное, что сдерживало его от такого шага в Баровии, — его слово и священный договор гостеприимства, которому мы согласились следовать. Если в Морденте не произошло то же самое, ему будет трудно скрыть себя.
Моё видение перенесло меня прямо в сердце Мордентшира, привлечённое непосредственным образом благодаря тому, что я обнаружил в своих исследованиях прошлой ночью. Я вспомнил нечто, напоминающее пересечение двух главных дорог, устроился поудобнее и закрыл глаза, позволяя внутреннему взору словно поместить меня туда. Затем я наложил второй слой видения поверх первого, представив себе фигуру Азалина, стоящего передо мной. В этот момент меня уже не заботило, знает ли он о кристальном шаре или нет; важнее было найти его.

Четверть часа напряжённых усилий не принесли мне ничего, кроме сильной головной боли, заставившей меня остановиться на короткое восстановление. Разочарованный и раздражённый, я подождал, пока гулкая боль в мозгу утихнет, а затем попробовал снова — на этот раз ища его в Дарконе.
Я поместил себя прямо у воротного столба возле могильника и попытался выполнить ту же визуализацию, осматриваясь во всех направлениях. На этот раз я почувствовал явное притяжение, влекущее меня на север, и последовал за ним.
Последовал… точнее, меня тащило, словно рыбу на крючке. Я мчался над землёй всё быстрее и быстрее, пока всё, что было в моём Зрении, не размылось. Сопротивление этому было возможно: я обнаружил, что могу отстраниться, если достаточно сильно сконцентрируюсь, — но решил довести это до конца. Моё любопытство было разбужено.
Я преодолел огромное расстояние. Даркон был намного больше Баровии, если можно было судить по этой стремительной скорости. Я продолжал движение, а затем ощутимо замедлился при приближении к городу. Настоящему городу — ничего столь крупного в Баровии не существовало. Защитные стены были высокими, что указывало на распространённость укреплений здесь, в отличие от других мест.
Моё видение провело меня через главные ворота, которые не были открыты — я просто как будто прошёл сквозь них. Сверху, на перемычке, вырезанное теми же буквами, что и на пограничном знаке, было название Ил Алук. Я едва успел прочесть буквы, когда сила, влекущая меня вперёд, снова резко ускорилась, пронося меня по улицам слишком быстро, чтобы я мог уловить какие‑либо детали, кроме потока размытых теней. Меня это не слишком устраивало, и я попытался замедлить процесс, но с небольшим эффектом.
Очень хорошо, мне дозволено было увидеть лишь отдельные проблески — не более того. Пока я готов был с этим смириться, но пообещал себе позже свести счёты за эту вольность.
Пауза. Теперь моему взору предстал внушительный нагромождённый массив камней — замок, куда более крупный и замысловатый, чем мой собственный. В этом я уловил зарождающуюся тему: всё здесь было грандиознее всего, что было у меня, — больше, лучше, могущественнее. Это отдавало весьма знакомой неуверенностью в себе.
При движении внутрь замковых стен, всё снова размылось, пока я не остановился перед двумя огромными дверями, которые величественно распахнулись, а затем моё видение неспешно понесло меня вперёд. Длинный широкий проход через облицованный мрамором зал, обрамлённый резными мраморными колоннами, привёл меня к гигантскому трону, и без особого удивления я увидел Азалина, стоящего перед ним с безошибочно узнаваемым видом собственника.
По выражению его лица было ясно, что он прекрасно осознаёт моё присутствие. Я уже предположил, что именно он притянул меня сюда, показывая по пути то, что хотел, чтобы я узнал.

Мой взгляд на него и зал неожиданно опустился — пока я не понял, что он (в каком‑то смысле) вынуждает меня низко склониться перед ним. Полагаю, было бы слишком надеяться, что он перерос подобные мелочные выходки. Он заставил меня оставаться в этом положении, возможно, думая — даже надеясь, — что я стану сопротивляться.
Поскольку момент был подходящим, я усилил силу воли, что позволило мне услышать происходящее, и счёл само собой разумеющимся, что Азалин сможет уловить мои мысли, словно я говорил вслух. Магия столь высокого уровня делала почти всё возможным.
— Ты уже закончил тешить своё тщеславие, или мне предстоит всю ночь пялиться на ковёр? — спросил я, звуча предельно скучающим.
— Почему ты не борешься со мной? — он почти мурлыкал, что было настоящим подвигом с его резким голосом.
— Это не стоит усилий.
Он снял своё ограничение, и мой обзор снова расширился, я снова стал видеть его. Я бы предпочёл остаться с ковром: он был куда менее вычурным.
— Я ощутил твоё присутствие прошлой ночью, но лишь слабо, — сказал он. — На этот раз ты был гораздо более сосредоточен, тебя легче было контролировать.
Контролировать? Так он это видел? Мне следовало внимательно следить за тем, были ли его действия реальным отражением его желаний или просто показухой.
— Я просто хотел выяснить, куда ты удалился после своей последней неудачи, — сказал я.
— Не неудачи! — резко бросил он. — Я открыл дверь между этим планом и Ортом, пробил барьер Тумана. С впечатляющими результатами. — Он широким жестом указал на окружающий его дворец.
— И всё же мы по‑прежнему здесь, в плену. Я бы назвал это однозначной неудачей.
— Я однажды добился прорыва и сделаю это снова, ибо, как ты видел, здесь я значительно улучшил своё положение.
Он явно стремился получить реакцию на свой новый дом, а значит, всё ещё был им впечатлён. Насколько я знал, всё это могло быть иллюзией, подобной той, что он набрасывал на себя.
— Позолоченные прутья клетки не меняют того факта, что это всё ещё клетка, — сообщил я ему. — Мы оба пока что заперты здесь, и, похоже, так останется надолго, если только ты случайно не наткнёшься на настоящий способ побега из‑за какой‑нибудь другой ошибки.
Поддеть его оказалось слишком просто.
Несколько мгновений он был почти невменяем, выплёвывая то одно проклятие, то другое, перечисляя мои бесчисленные прегрешения против его бесчисленных обид и в целом давая выход всем накопившимся негодованиям. Конечно, он едва ли мог охватить почти сорок лет, не начав задыхаться от собственного яда. В этот момент я снова перебил его:
— У меня есть вопрос: ты заперт в этой земле так же, как я в своей?
Он ответил молчанием, его красный взгляд прожигал меня. Этого было достаточно.
— Так я и думал.
— Ты вообще не думаешь, фон Зарович.
Поскольку он уже опустился до примитивных, мелочных колкостей, я понял, что моё предположение было верным.
— Есть ещё кое‑что: раз уж ты так доволен своим достижением — расширением нашей тюрьмы, — может, ты скажешь мне, насколько хорошо помнишь наше пребывание в Морденте? Или, лучше сказать, насколько плохо?
Снова он не ответил.
— Понятно, память немного подвела?
— А насколько хорошо помнишь ты? — высокомерно спросил он.
— Лучше, чем ты, очевидно.
— Этот инцидент неважен.
Я позволил ему услышать короткий смешок. Внешне он не отреагировал, но я почти видел, как крутятся шестерёнки в его голове: он гадал, сколько ещё я могу знать. Когда дело доходит до искусства государственных интриг, искусство блефа нельзя недооценивать.
— У меня есть более важные дела, требующие внимания, — например, правление Дарконом, — надменно заявил он. Он указал на свою грудь рукой в перчатке. — Я здесь абсолютный правитель.
— Поздравляю, должно быть, это очень приятно.
— Весь Даркон признаёт мою власть без вопросов.
— Ты жалуешься на недостаток ума у населения? От меня ты сочувствия не дождёшься.
— Глупец! Это моя земля! Моя! Это означает, что соглашение, в которое ты меня обманом втянул, когда я впервые пришёл…
Обманом?
— …больше не действует. Я официально бросаю тебе вызов.
— К чему? — я знал, что это произойдёт, но должен был заставить его сказать это.
— К войне.
— Это должно быть забавно. Как ты собираешься вести армию через границу, которую сам не можешь пересечь? Или мы просто будем стоять в пределах видимости друг друга и сыпать оскорблениями, попутно потрясая кулаками? Это могло бы развлечь нас на вечер, но…
— Я пошлю свои армии, чтобы раздавить Баровию, как перезрелый плод.
— Действительно?
— Я сполна отплачу тебе за своё вынужденное служение.
Вынужденное?
— За тысячу унижений, которые я перенёс от тебя, за поводок, которым ты едва не задушил меня за все эти годы, за все оскорбления — за всё будет расплата.
— Тебе лучше потратить время на завершение своих экспериментов. Рано или поздно тебе повезёт.
— О, я буду экспериментировать — над тобой, фон Зарович.
— Если ты убьёшь меня, Баровия перестанет существовать.
— Ты льстишь себе.
— Но ты верил в это, иначе попытался бы убить меня раньше.
— Здесь теперь больше земель, чем Баровия, так что мне всё равно, что случится с твоим жалким клочком грязи.
— Все эти другие земли — включая твою — присоединены к Баровии. Она в центре всего. Если её не станет…
— Это никак не повлияет на них.
— Ты этого не знаешь. Но мы оба знаем, что каждая из этих земель, появляясь, подстраивалась под топографию Баровии там, где соприкасалась, а не наоборот. Они как лишайник на камне; убери камень…
— Избавь меня от своей логики, фон Зарович. Твой аргумент — оскорбление моему интеллекту; у тебя нет доказательств, на которых он основан.
— Он более существенен, чем всё, что ты мог бы предложить в опровержение.
— Нельзя доказать отрицательное.
— Попробуй проверить это, и ты, возможно, продержишься достаточно долго, чтобы пожалеть об этом, — сказал я. — Если ты убьёшь меня, ты уничтожишь всё, включая свой драгоценный Даркон. — Я понятия не имел, правда ли это: я экстраполировал свою связь с Баровией на другие земли, пришедшие в этот план, но попытаться не мешало. — В конечном счёте ты уничтожишь себя.
Его смех — то, что я редко слышал — заскребся в моём сознании, словно кости, катящиеся по каменному полу.
— Но я не убью тебя, фон Зарович. Ты станешь моим рабом, как я был твоим.
Если Азалин считал себя рабом во время пребывания в Баровии, он явно упустил истинный смысл этого слова.
Я мог бы указать ему, что он всегда был моим гостем, и напомнить о времени и усилиях, которые я потратил, чтобы обеспечить ему всё необходимое для комфорта и работы, но знал, что он не станет слушать. Раз уж он что‑то решил, он упорствовал в этом — неважно, насколько ошибочным было его суждение. Но тогда его высокомерие было безгранично. Когда речь заходила о его недостатках, его гордость была моей любимой: она делала его таким лёгким для манипуляций.
Перспектива стать его рабом всё же тревожила меня, поскольку был шанс, что он сможет достичь этой цели. И я сомневался, что буду наслаждаться той же привилегированной жизнью, какая была дарована ему мной в Баровии. Однако в его угрозе имелась одна слабая точка.
— Мне было бы интересно посмотреть, как ты сумеешь перетащить меня через границу, — пробормотал я.
Он фыркнул:
— Возможно, не придётся утруждаться. Если это окажется сразу же непрактичным, я с большим удовольствием буду наблюдать за твоими страданиями издалека.
— Не слишком долго, я уверен. В конце концов тебя начнёт раздражать, что ты не можешь лично проследить за всеми неприятностями, которые хочешь мне устроить. Тогда, возможно, ты поймёшь, что по‑прежнему очень нуждаешься во мне для выполнения сложных заклинаний, без которых тебе не сбежать по‑настоящему.
— Пф! Я обучу других для таких мелких задач.
— Ты не сможешь им доверять. Как только они достигнут столь высокого уровня подготовки, они станут для тебя слишком большой угрозой.
— Я могу добиться верности, если потребуется; не ты один умеешь её внушать.
— Льстецы всегда становятся худшими помощниками.
— Они будут подчиняться мне или умрут.
— О, я уверен, эта угроза очень поможет им успокоиться настолько, чтобы работать без ошибок. Разве ты не видишь, что тебе нужен кто‑то вроде меня, кто не боится тебя…
— Лжец. Даже ты боишься меня.
— Ну и кто теперь льстит себе? — легко сказал я, но вложил в голос яд, продолжая: — Не путай отвращение со страхом, Фиран Зал’хонан. Повторяю: ты по‑прежнему нуждаешься во мне, чтобы выполнять заклинания, которым ты не способен научиться… лич.
Это задело за живое. Ужасно, невероятно чувствительное место. Именно так я и рассчитывал. Его лицо исказилось, а руки в перчатках сжались в кулаки — и, если бы я действительно находился с ним в комнате, он, вероятно, бросился бы на меня тут же. Хотя это было лишь воображением, мне казалось, что я ощущаю силу его ненависти ко мне, накатывающую осязаемыми волнами.
Он выпрямился в царственной позе и широко развёл руки. Его фигура замерцала, и поддерживаемая им иллюзия исчезла. Я увидел его в реальности впервые за многие десятилетия — и течение времени ничуть не улучшило его внешность, совсем наоборот.
— Тогда взгляни на мою истинную форму, фон Зарович! — прогремел он, и его голос обрушился на мой мозг, словно молот. Я не смог сдержать дрожь от физического дискомфорта и надеялся, что он не уловит ничего из моей реакции, иначе воспримет это как проявление слабости. — Взгляни на меня и впадай в отчаяние!
Я подождал, пока приступ пройдёт, чтобы мой внутренний голос снова стал сильным, а затем вложил в него ещё нотку скуки:
— За исключением вычурных одеяний — которые, как я тоже подозреваю, являются иллюзией, — ты всего лишь наряженная версия одного из своих собственных зомби… чуть более осознающая, конечно. Я признаю это, но едва ли это стоит того, чтобы повергнуть меня в отчаяние.
Последнее, что я услышал, был его оглушительный вопль ярости.

Следующее, что я осознал, — это возвращение в чувства неприятным, слишком знакомым образом: я лежал плашмя на твёрдом камне, каждый мускул в теле был напряжён и ушиблен, а голова находилась в таком состоянии, которое лучше вообще не включать в перечень повреждений — ибо когда дело доходило до боли, она превосходила всё остальное.
Я благоразумно решил не двигаться какое‑то время, пока не убедился, что мой мозг не вытекает из ушей, словно воск с тающей свечи. Убедившись в этом — я осторожно ощупал всё вокруг, просто чтобы быть уверенным, — я крайне осторожно поднялся, чтобы оценить обстановку.
К счастью, меня не отбросило обратно в моё гнездо, избавив от ещё одного перелёта домой. Что бы он ни сделал, это просто швырнуло меня через комнату, впечатав в чересчур прочную стену — с предсказуемыми последствиями для моего тела. Однако агония за глазами была связана скорее с моим ментальным контактом с ним, чем с чем‑либо ещё. Я слишком сильно его задел — неразумно, но весьма поучительно. Теперь он знал, что я обнаружил его истинное имя. Хотя я всё ещё не нашёл правильного способа использовать его против него, он об этом не знал.
Моей главной заботой был хрустальный шар, который, к счастью, оказался невредим после вспышки магии, прошедшей через него. Это принесло огромное облегчение. Когда я почувствовал себя достаточно сильным, я снова сел перед ним и сосредоточил мысли на виде с горы Крезк, глядя на северо‑восток, к перевалу между ней и горой Бараток. Если Азалин пошлёт армию, он сделает это именно здесь. У него был небольшой опыт военного командования, и, хотя он и близко не сравнится с моим, даже он увидел бы в этом месте естественный проход в Баровию из Даркона.
Всё выглядело спокойным и тихим в полуночной темноте, по крайней мере с моей стороны невидимой границы. Но не с другой. Я почувствовал какое‑то движение на земле, но то, что двигалось, было слишком далеко, чтобы я мог его разглядеть. Низко опустившись, я преодолел мили за одно мгновение, представив, будто стою на краю границы. Здесь я остановился, продвигаясь вперёд лишь постепенно, проверяя ловушки или триггеры, любые барьеры, которые Азалин мог установить, чтобы помешать мне пересечь границу. Когда ничего не возникло передо мной, я быстро двинулся дальше по редкой траве.
Поднявшись выше, чтобы лучше видеть, я остановился. Дальше идти не было нужды: я посмотрел вниз, на армию Азалина, и почувствовал, как по мне пробежала дрожь холодного страха.

Подо мной находилось ещё одно из кладбищ Даркона — деревня мёртвых, но теперь никто из них не покоился с миром. Земля буквально бурлила от активности: тела, лежавшие под ней, боролись, царапались, копошились и, наконец, вырывались из её объятий. Десяток, сотня, две сотни и больше — они упорно бросали вызов естественному порядку вещей, выстраиваясь в неровные ряды, все обращённые в сторону Баровии. Собравшись, они начали шагать, ковылять или брести к границе — не быстро и не медленно, но неуклонно и неутомимо.
Они не были вооружены, за исключением тех, кто при жизни был воином и был похоронен со своим оружием; их единственная одежда — либо истлевшие наряды, либо изодранные саваны поверх костей. Однако самым мощным оружием был их собственный устрашающий вид. Кто хоть раз не содрогнулся, внезапно увидев ухмыляющийся череп? Можно привыкнуть к этому зрелищу, но такое грозное скопление — столько существ, все прямостоящие и шагающие вперёд с пугающей целью, — заставило бы даже самую стойкую душу бежать с криками ужаса.
Азалин не бросал пустых слов, когда говорил, что все в Дарконе признают его власть — все, даже мёртвые.

Война, война, какой я никогда прежде не знал, наконец началась.