Алина

445 год по баровийскому календарю, Баровия.

Солнце зашло всего несколько минут назад, но дверь деревенского приюта уже была плотно закрыта и заперта на ночь. Я, почти не задумываясь об этом, с оглушительным грохотом пнул дверь сапогом. Один или два человека из дюжины, находившихся там, вскрикнули от ужаса и вскочили на ноги, повернувшись ко мне лицом, когда я вошел. Некоторые неосознанно осенили себя святым знамением, но истинная вера в Баровии сейчас большая редкость, так что я почти ничего не почувствовал.
— Где она? — потребовал я.
Они побледнели уже от моего внезапного появления, потому что здесь никто не выходит на улицу после наступления темноты, а те, кто все же выходит, — это именно те, с кем не хотелось бы встретиться. Я оглядел присутствующих, было очевидно, что никто не хотел встретиться со мной взглядом.
— П-пожалуйста, ваша светлость... — начал один из мужчин, дрожа всем телом и нерешительно подходя ко мне с протянутыми в знак примирения руками.
Это было плохим предзнаменованием. Я потребовал:
— Где она?
Его глаза закатились, и он упал в обморок прямо у моих ног.
С некоторым отвращением, потому что трусы всегда вызывали у меня отвращение, я устремил взгляд на пожилую женщину, стоявшую позади него.
— Где?
По ее щекам катились слезы. Она перестала заламывать руки и, дрожа, указала на занавешенный альков в дальнем конце длинного приземистого здания, служившего приютом для бездомных в деревне.
Слезы.
Боги и тени вместе, пожалуйста, только не снова!
Пять длинных шагов — и я был там, отдёрнул занавеску и уставился на то, что от неё осталось.
Позади меня кто-то ахнул, кто-то всхлипнул — не от горя, конечно, а от страха перед тем, что я с ними сделаю.
Но в тот момент я ничего не мог ни сделать, ни подумать, потому что меня снова охватила слишком знакомая агония. Я долго стоял неподвижно, глядя на её милое личико, её милое, прекрасное личико в том последнем покое, который доступен только по-настоящему мёртвым.
В этой жизни она была известна как Алина, сирота, выросшая в деревне вместе с другими детьми. Её настоящее имя, хотя она и не знала его — не знала до тех пор, пока я не появился и не начал за ней ухаживать, — было Татьяна. Обнаружить, что она жива, было моей величайшей радостью, а пробудить в ней скрытые воспоминания о прошлой жизни — моим величайшим удовольствием.
Я влюбился в неё почти сто лет назад, когда был свободен и дышал солнечным светом. Она была помолвлена с моим младшим братом Сергеем и думала, что любит его, до той ночи, когда они должны были пожениться, — ночи, когда я отдал всё, что у меня было, всё, чем я был, чтобы она стала моей.
В ту ночь мой брат погиб от моей руки, и его кровь, словно живой огонь, текла по моим венам. В ту ночь я пришёл к ней и прикоснулся к ней с настоящей страстью, показал ей, что такое настоящая любовь, но из-за её неопытности сила этого чувства напугала её, и она вернулась в безопасное воспоминание о Сергее.
Она сбежала. Некоторые говорили, что она сбежала от меня из-за того, во что я превратился, но она сошла с ума от горя из-за смерти Сергея и бросилась с балкона замка, который выходил на долину внизу. Там был густой туман. Я смотрел, как он безмолвно поглощает её хрупкую фигуру в белом, и желал, чтобы смерть поскорее пришла и за мной.
Но, несмотря на все усилия моих врагов, я не умер. Я выжил, а они погибли. Я выжил, чтобы существовать, но не жить. Никогда больше не жить. Лишь десятилетия спустя, когда я узнал лицо и фигуру моей Татьяны, вновь появившейся на свет, в мою душу вернулось подобие жизни.
Тогда она была деревенской сиротой, которую удочерил похотливый бургомистр, желавший сделать её своей женой. Они назвали её Мариной, но я знал, кто она на самом деле. Прежде чем я смог забрать её и вернуть ей законное место рядом со мной, этот ублюдок убил её. Я казнил его голыми руками. Слишком быстро, но я был слишком взбешён, чтобы мыслить здраво, иначе я бы отплатил ему той же монетой, что и он мне.
Моя надежда на счастье умерла, и я вернулся в свой холодный замок и продолжал существовать — до тех пор, пока много лет спустя не появилась Алина.
Я снова встретил её случайно, когда инкогнито объезжал Баровию под видом лорда Василия фон Хольца. Моё настоящее имя было слишком громким для местных жителей. Лорда Василия боялись, но его более низкий титул не повергал всех в ужас, как присутствие настоящего лорда Баровии.
Алина была одной из служанок на приветственном ужине в мою честь, устроенном бургомистром и его женой. Такие светские ритуалы иногда являются неизбежным злом для знатных людей. Я терпел их, чтобы познакомиться с теми, кто собирал мои налоги, и убедиться, что они делают это честно. Я всегда притворялся, что у меня проблемы с пищеварением, и не притрагивался к еде. Алина, не зная, что делать, подошла спросить, не хочу ли я вина.
Одно слово, произнесённое её нежным голосом, один краткий взгляд на её лицо — и я всё понял.
После этого я почти ничего не помнил об остальном вечере, лишь смутно представлял, что шокировал всех, настояв, чтобы Алина села рядом со мной, и угощал её самыми изысканными деликатесами, которые были на столе. Жена бургомистра была явно возмущена, но не осмелилась сказать ни слова. Возможно, она ожидала, что я уведу девушку на какое-нибудь гнусное свидание, но я вёл себя как истинный джентльмен и попрощался, лишь целомудренно поцеловав тонкую руку Алины. Она была совершенно ошеломлена этим неожиданным вниманием со стороны лорда, но в то же время робко проявляла интерес.
Я ухаживал за ней в течение недели в скромном приюте, как и подобает, под присмотром бдительной компаньонки. Конечно, я всегда старался погрузить эту компаньонку в сонное оцепенение на время своих визитов, чтобы иметь возможность свободно разговаривать с Алиной — или Татьяной, как я начал называть её в эти моменты наедине.
Постепенно, под моим гипнотическим воздействием, она начала вспоминать, кем была. В ту неделю я был самым счастливым из всех живых существ. Моя любовь вернулась ко мне, и ничто не могло её отнять. Я чувствовал себя живым, непобедимым, и всё снова стало возможным.
Но влюблённые мужчины всегда глупы в своих предположениях.
Когда я проснулся той ночью, ощущение её присутствия внутри меня исчезло. Правда, оно было едва уловимым, ведь я не осмелился выпить её крови, чтобы какой-нибудь идиот не навредил ей, как в прошлый раз. Наша связь была скорее такой, какая бывает у всех влюблённых, и, когда с заходом солнца ко мне вернулось сознание, я сразу понял, что случилось что-то ужасное.
Покинув одно из своих дневных убежищ — прочный ящик, спрятанный под землёй на деревенском кладбище, — я помчался в приют, чтобы узнать, что произошло, отчасти в надежде, отчасти в страхе перед тем, что я мог там найти.
Все мои радужные ожидания, весь мой оптимизм по поводу будущего рухнули.
Пыль и пепел.
Пожилая женщина нерешительно подошла ближе. Наконец я поднял на неё глаза.
— Как? — спросил я. Мой голос звучал едва громче шёпота.
— Она проснулась сегодня утром с жаром, господин. Я деревенский знахарь, и меня сразу позвали, зная, что вы этого захотите.
— Жар?
— Это не казалось чем-то серьёзным. Я дала ей обычные травы от таких болезней, но к полудню ей не стало лучше. Я спросила, не ела ли она что-нибудь, что могло расстроить желудок, или не кусали ли её насекомые. Иногда, когда жалящие мухи особенно активны, они могут вызвать лёгкую болезнь, но я никогда не видела ничего подобного.
— Продолжайте.
— К вечеру ей стало хуже, она бредила. Я послала нескольких парней в горы, чтобы они принесли лёд и охладили её, но ничего не помогло. Она ушла около часа назад. Мне очень жаль.
Я на мгновение закрыл глаза, чтобы справиться с новой волной боли.
— Она... она говорила что-нибудь обо мне?
— Нет. Она несколько раз произнесла имя Сергей, но мы не знаем, кто это. Здесь никого так не зовут.
Ещё одна волна. Сильнее, чем раньше.
Через некоторое время я справился с ней, но знал, что мне нужно уйти, пока не началась настоящая реакция.
Но я не уйду один.
Никто не возражал, когда я прижал её обмякшее тело к груди и вынес её в ночь.
Я вздохнул, уверенно шагая прочь от деревни, и почувствовал в воздухе запах склепа. Чем дальше я шёл, тем гуще и отвратительнее он становился, но мне больше не нужно было дышать. Я шёл вперёд, нежно держа её на руках.
Высоко в небе начали собираться чёрные тучи, клубясь и ворочаясь, словно в ответ на мои душевные муки. Они заслонили умирающую луну, стёрли звёзды. Ни один луч света не достигал земли, но я продолжал идти, не обращая внимания на эти неудобства. Я шёл дальше, поднимаясь по узкой тропе на гору, возвышающуюся над деревней. Возможно, по этой же тропе парни приносили ей лёд.
Всё было напрасно.
Хотя буря наверху продолжала усиливаться, ветер нас не трогал. Здесь, внизу, царила тишина. Оглянувшись, я понял почему.
Туман. Густой, безликий и совершенно неестественный. Он тоже поднимался в гору, постепенно, но скоро должен был нас догнать.
Я спешил вперёд, вверх, пока мои руки и ноги не заныли от постоянного напряжения.
Воздух начал меняться. Вонь смерти стала ослабевать, уступая место чистому запаху горного воздуха и снега. Ветер коснулся моего лица, задрал полы плаща и подол её ночной сорочки.
Быстрее, выше — пока мне не пришлось самому прокладывать путь по скалистому склону.
Снег, сначала тонкий слой, но нарастающий всё больше и больше, пока не дошёл мне почти до колен. Я не позволял ему замедлять меня и боролся с его цепкой хваткой.
Я ничего не замечал. Мои ноги сами выбирали путь. Воздух с трудом входил и выходил из моих лёгких, но не от напряжения, а от того, что я изо всех сил старался не заплакать. Я уже пролил слишком много слёз.
Больше никогда, никогда.
Потом я добрался до места, где идти стало невозможно. Казалось, будто огромный нож отрезал эту часть горы, оставив её беззащитной перед всеми суровыми стихиями. Вокруг нас нарастающая буря поднимала снежные вихри, которые кружились и разбивались о скалы, чтобы возродиться в новом порыве ветра. Мы были далеко от вершины, но достаточно высоко для меня. Я стоял на краю утёса и смотрел вниз, в гущу Туманов.
Долина была полностью окутана их бледным покровом. Внизу было так же спокойно, как и в небесах над головой. Мы с Татьяной оказались как раз между ними.
Молния прорезала небо. В мерцающем свете черты ее лица, казалось, пошевелились, как будто она снова была живой. Но это была лишь жестокая насмешка, и я больше не мог сдерживать свою скорбь.
Мой голос эхом отражался от холодных камней, когда я выкрикивал свою боль в дикое небо. Я кричал и выл, как животное, издавая бессловесные вопли чистого горя, пока меня не накрыло. Это было то, что я не мог показать жителям деревни. Мои печали были только моими и останутся со мной, пока я не найду способ покончить с ними.
Когда из меня вырвался последний крик, я посмотрел на поднимающиеся Туманы. Они шли за ней, как и раньше. У нас оставалось не так много времени. Я поцеловал холодные губы Татьяны, затем опустил её на землю, обхватив рукой за талию, чтобы она не упала.
Мы не будем ждать, пока придут Туманы, а поспешим навстречу им и, надеюсь, к окончательному забвению.
Что бы там ни было и что бы ни слышало нас, даруй мне эту смерть!
Я прыгнул вместе с ней, оттолкнувшись от скалы так далеко, как только мог.
Порыв ветра.
Всё окутало бледно-серое ничто.
Мы перевернулись и полетели вниз. Я крепко держал её, молясь неведомо кому о быстром уничтожении и покое. Я перестал понимать, где верх, а где низ, и мог ориентироваться только по нашему падению. Ещё секунда, и всё будет кончено.
Для нас обоих. Пожалуйста, пусть это будет для нас обоих.
Но даже когда я ещё держал её, она начала отдаляться. Я сжал руки крепче, но это было всё равно что пытаться обнять сами Туманы. Я больше не чувствовал её тела.
Смерть. Покой.
Казалось, что это произошло. На мгновение.
Когда она окончательно исчезла из моей жизни, я, казалось, исчез для самого себя. Мое тело словно растворилось, как и ее. Не было резкого удара о землю, который бы меня оглушил, — только погружение в мягкий кокон безразличия, похожий на мои дневные трансы.
Как и все иллюзии, это не могло длиться вечно, и в конце концов я с величайшим нежеланием очнулся.
В ясном горном воздухе виднелись звезды — яркие, твердые точки, немигающие и беспощадные. Я долго лежал на спине, уставившись на них, не смея думать, потому что тогда пришли бы воспоминания, а с воспоминаниями вернулись бы мысли о ней. Я еще не был к этому готов.
Надо мной возвышался отвесный склон горы, покрытый снегом, а у подножия лежали мягкие тени густых елей. Я находился на чистом участке мягкой суглинистой земли, окруженном деревьями.
Не осталось и следа от бури наверху и Туманов внизу. Ушла и умирающая луна. Пока я был... там, где я был, она сменилась новой. Конечно, я не пролежал под открытым небом целую неделю, чтобы утреннее солнце сожгло меня дотла. Туманы — орудие Смерти — должно быть, предотвратили это. Это наиболее вероятное объяснение того, как я мог остаться в живых. Возможно, есть и другие причины, о которых я пока не знаю; то, что спасло меня от моего безумия, наверняка не захочет раскрываться. Если оно это когда нибудь сделает, у меня появится шанс дать отпор.
Исчезли все следы Татьяны.
Я все еще жил — если это можно так назвать, — все еще мог горевать, и, несмотря на ужасное падение, мое тело было в полном порядке. Темные силы, которым я продал себя почти сто лет назад, не позволили бы такой простой вещи, как физическая боль, отвлечь меня от невыносимой боли в сердце. Что касается смерти...
Что ж, это было первое, что у меня отняли, навсегда заперев меня здесь.
Я, Страд фон Зарович, великий лорд Баровии, также был и её вечным пленником.